Андрей Феликсович Величко 
Третья попытка

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=21124563
«Андрей Величко «Третья попытка»: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2016
ISBN 978-5-9922-2247-0
Аннотация

Может ли сделать человека счастливым полученная в наследство большая квартира в сталинском доме? Может, но не всякого. Например, Вадиму Касатонову одной квартиры оказалось недостаточно. Однако это не означает, что счастье для него вообще недоступно, — вовсе нет. Просто его, это самое счастье, не так легко найти. Но, если искать целенаправленно, вдумчиво и тщательно, в конце концов найдется все.
И немного сокровищ.
И новые горизонты.
И неизведанные пути в дальние страны.
И даже встречи с братьями по разуму.
И, наконец, большая любовь, которая встречается настолько редко, что многие просто не верят в ее существование, считая это всего лишь красивой легендой.

Андрей Величко
ТРЕТЬЯ ПОПЫТКА

Пролог

За окном шел дождь со снегом — обычная погода для конца ноября в Москве. В большой квартире на шестом этаже сталинского дома на Ломоносовском проспекте находились двое — мужчина и женщина.
Женщина выглядела чуть постарше, на вид ей было лет семьдесят с небольшим. Впрочем, внимательный и квалифицированный наблюдатель, пожалуй, добавил бы лет десять. Или пятнадцать.
Мужчина вроде смотрелся немного моложе, но каким-то более болезненным, что ли, на фоне женщины. Несмотря на ее крайнюю худобу. На журнальном столике перед ними лежало непримечательное серенькое колечко.
— Увы, Макс, — вздохнула женщина, — никаких признаков. Сам видел — оно на меня как надевается, так и слезает. Палец в нем болтается а-ля карандаш в стакане. Никаких температурных аномалий. Оно просто мертвое. Надежды нет — ни у меня, ни у тебя.
Мужчина закашлялся. Потом отдышался и возразил:
— У меня действительно нет. Хватит, пожил уже, скоро сто три года будет как существую. Хотя, наверное, до ста трех не доживу — сдохну раньше. Но ты же, Катюша, по сравнению со мной совсем молодая, так что как раз у тебя надежда есть. На моего внука Вадима Касатонова.
— Какое ему дело до старухи, которую он не видел ни разу в жизни? Даже если кольцо подойдет.
— Не знаю. Но ты всегда как-то добивалась почти всего, чего хотела. Надеюсь, что у тебя получится и в этот раз. Ладно, пошел я, эту железяку еще надо в тайник спрятать, чтобы чужие не нашли. Потом можно вызывать «скорую».
— А почему бы просто не передать кольцо?
— Потому что я пытался просто передать его тебе и оно не заработало. Сам я его нашел. Так пусть и Вадим найдет! Насколько я его знаю, он обязательно начнет перерывать квартиру в поисках спрятанных сокровищ.
Оба слабо улыбнулись. Потом женщина предложила:
— Может, отдать ему и деньги, и драгоценности? Я, в конце концов, тоже пожила достаточно.
— Дело твое, но я бы тебя попросил не сдаваться сразу. Это просто слабость. Постарайся с ней справиться. Ну, прощай. Вряд ли я вернусь из больницы. Удачи тебе, любовь моя.

Отступление первое
Задолго, очень задолго до описываемых событий…

Полет проходил не просто нормально, а, пожалуй, даже отлично. Видимость, как любил говорить старший инструктор, — миллион на миллион. Болтанка минимальная. Внизу проплывают очень красиво выглядящие с высоты пейзажи Подмосковья — гораздо красивее, чем если смотреть на них с земли, тем более в упор. Инструктор сзади молчит, что можно вообще отнести к категории нечаянного чуда. Но почему же тогда все сильнее и сильнее одолевает какое-то непонятное беспокойство?
Катя Линевич с детства доверяла своей интуиции. Точнее, с того момента, как давно, еще до войны, в дачном поселке появился невесть откуда приблудившийся щенок. Дети, ясное дело, очень обрадовались нечаянной игрушке. Катя тоже собралась было побежать вместе со всеми, но вдруг внутри у нее что-то буквально завопило — туда нельзя! Этот щенок очень опасен!
«Но почему? — недоумевала про себя девочка. — Смотри, какой милый, совсем не злобный — Вовке вон даже руки лижет…»
Однако подходить к собачонку Катя не стала. И поэтому не увидела, что на руке у Вовки была свежая царапина. Но когда осенью она случайно подслушала разговор родителей о том, что сын их соседей по даче недавно умер от бешенства, то совсем не удивилась. А просто сделала вывод, что к предчувствиям надо относиться серьезно.
Они далеко не всегда сбывались так явственно и быстро, как в первый раз. Например, однажды, уже будучи студенткой химфака МГУ, Катя шла по Новослободской улице и случайно наткнулась на здание Второго московского аэроклуба. И тут ее неожиданно озарило — нужно кроме получения высшего образования еще и учиться летать!
Да зачем же, удивилась странной мысли девушка. Нет, конечно, способностей, настойчивости и здоровья у нее хватит. И поступать лучше не сюда, больно уж у этого аэроклуба вид несолидный, а в Центральный. Но все-таки зачем? Сейчас же не тридцатые годы, когда вся страна сходила с ума по летчицам и летчикам. Какой смысл, что это даст?
Впрочем, сомнения не помешали девушке поступить в аэроклуб — причем, естественно, не во Второй, а в Центральный имени Чкалова. И то, что она до сих пор не видела никаких положительных последствий своего решения, могло означать всего две вещи: или она просто плохо смотрела, или, что более вероятно, время для них еще не настало.

То, что инструктор молчал, было несколько необычно. Раньше он всегда и, как правило, нелицеприятно комментировал Катины действия, несмотря на то, что летала она лучше всех в отряде, причем намного. Девушке вообще легко удавалось управление самыми разными машинами, начиная от велосипеда в детстве и кончая недавно приобретенной отцом «Победой». И самолет не стал исключением, тем более такой простой в управлении, как По-2. Наверное, инструктор ворчит, чтобы я не зазнавалась, сделала вывод Катя. Или, что тоже вероятно, вспоминает, насколько хуже в свое время у него получалось у самого. Девушке это было в общем-то без разницы, она быстро приучилась воспринимать замечания инструктора спокойно и с поправкой, что прав он бывает далеко не всегда. Но сейчас он молчал, что было странно.
Хотя… в наушниках шлемофона уже второй раз раздается какой-то странный звук, похожий на сдавленное мычание.
Постаравшись не потерять управление из-за неудобной позы, Катя обернулась, и увиденное ей решительно не понравилось. Назвать лицо инструктора нормальным не смог бы даже самый закоренелый оптимист.
Левый глаз прикрыт, правый выпучен. Рот приоткрыт, причем тоже криво, с одной стороны, и из уголка губ тянется струйка слюны. Левая рука не на секторе газа, а прижата к горлу. Правую не видно, но она явно не на ручке управления.
Катина мать считала, что она хорошо разбирается в медицине, хотя на самом деле всего лишь два года работала в регистратуре районной поликлиники, причем давно. Однако это не мешало ей регулярно просвещать домашних по поводу всяких инфарктов, инсультов, аппендицитов и прочего. Особый упор она делала на своевременное, при самых первых признаках, обращение к врачам.
Явный инсульт, сделала вывод Катя. Кажется, тут действует правило золотого часа. Если вовремя получить помощь, благоприятный исход вполне вероятен. Если нет, то в лучшем случае инвалидность, хотя и летальный исход не исключен.
Девушка быстро прикинула, что уложиться в час у нее никак не получится. Во-первых, до аэродрома не меньше двадцати минут лёта, а с учетом захода на посадку без помощи инструктора может выйти и полчаса. Во-вторых, радио на самолете нет и «скорую помощь» вызовут только после посадки, да и то вряд ли сразу, надо же добраться до телефона. Уйдет еще минут десять, если не пятнадцать. Пока «скорая» приедет, да пока довезет мужика до больницы… нет, часом тут и не пахнет. Хорошо бы за два успеть, да и то не факт, что получится. В-третьих, неизвестно, когда именно начался приступ. Возможно, сразу после того, когда инструктор дал команду на изменение курса, а потом замолчал — это было минут десять назад, если не больше. Кажется, Пал Михалычу не повезло. Впрочем, чего волноваться-то? Вряд ли новый инструктор будет хуже этого, таких в аэроклубе просто нет. А уж самостоятельно долететь до Тушино и сесть, не разбив самолет, выйдет в любом случае.
Катя попыталась прислушаться к своей интуиции и поняла, что инструктора надо спасать — и плевать на риск не только для карьеры, но и для жизни. Вот только как?
Девушка в общем-то неплохо представляла, где она находится. Справа, километрах в семи — Волоколамское шоссе. Под ней дорога, проходящая мимо их дачного поселка. До него километров двадцать. А немного не доезжая… точно, там какая-то ведомственная больница! Но какая бы она ни была, пусть даже кремлевская, вряд ли в ней откажутся принять нуждающегося в неотложной помощи летчика. Сесть можно будет прямо на шоссе, движение тут небольшое, но могут помешать столбы с проводами, да и до больницы останется примерно полкилометра. Но, кажется, дорожка от шоссе до главного корпуса практически прямая, и столбов на ней нет, быстро вспоминала Катя, чуть дав ручку от себя и двинув вперед сектор газа.

Только через два часа девушка смогла спокойно обдумать, что же она сделала. Кажется, все получилось правильно. Посадка удалась неплохо, самолет остался цел, хоть и выкатился с дорожки в конце пробега. Зато остановился буквально в трех шагах от главного входа. Инструктора приняли без возражений и даже поблагодарили за своевременную доставку и четкий первичный диагноз — у него действительно был инсульт. Потом старшая медсестра проводила Катю до телефона, чтобы девушка могла позвонить в аэроклуб. На том конце провода велели ждать машину и не пытаться взлететь самой. Чего, между прочим, Катя и без их распоряжений делать совершенно не собиралась. Потом трубку взял сам начальник аэроклуба и поблагодарил ее за мастерство и находчивость — он так и сказал.
И вот теперь девушка пыталась сообразить — неужели эта посадка у больницы нужна была только для того, чтобы ее отметил начальник? Хотя, возможно, оно и окажется не лишним… у отца явно начинается полоса неприятностей. Его последнюю повесть на пленуме Союза писателей очень резко критиковал сам Фадеев, и это может иметь серьезные последствия. Не оказаться бы дочерью безродного космополита — ведь то, что отец на самом деле чистокровный белорус, после соответствующего распоряжения сверху никого интересовать не будет. Сейчас, конечно, не тридцать седьмой и членов семей не репрессируют, но все равно заступничество начальника аэроклуба, а он, между прочим, генерал-майор и Герой Советского Союза, лишним не будет. Неужели дело только в этом?
Катя посмотрела вправо и поняла: нет. Разумеется, нет!
Справа и чуть сзади стояла настоящая причина ее авантюрного полета и посадки на больничную аллею. Но боже ж мой, мысленно застонала девушка, до чего же она… это… в смысле он… как он далек от идеала!
Нет, Катя, конечно, понимала, что в жизни прекрасные принцы на белых конях выглядят несколько не так, как в сказках. Но не до такой же степени!
Старый, на вид ему лет сорок пять, если не все пятьдесят. Плюгавый, ростом сантиметра на три ниже Кати. Рожа мало того что небритая, так еще и перекошенная. Впрочем, это может быть от волнения, ведь не просто же так он приехал в больницу и совершенно явно не находит себе места. Наверное, у него тут лежит кто-то близкий, и с серьезным диагнозом. М-да-а… костюм хоть и несомненно импортный, но давно не глаженный, а под ним какая-то вульгарная мятая рубаха в красную клетку. У него что, даже приличной домработницы нет? И только конь не подкачал — сквозь застекленные двери был хорошо виден белый ЗИМ, стоящий у самого входа.
Катя специально позволила себе немного расслабиться, потому что в обозримом будущем это станет невозможно. Сейчас ей нельзя допустить ни малейшей ошибки, то есть фальши.
Девушка глубоко вздохнула. Ну что, Екатерина Арнольдовна, поныла, облегчила душу? А теперь можешь навсегда засунуть свои оценки куда подальше, и начинаем работать.

Доктор геолого-минералогических наук, лауреат Сталинской премии Сергей Петрович Мезенцев овдовел в пятьдесят первом году. А в начале пятьдесят второго женился снова — на отважной девушке-летчице, на его глазах с риском для жизни, но вовремя доставившей своего товарища в больницу. И если к первой жене он просто неплохо относился, но особого места она в его жизни не занимала, то Катя стала для него всем. Ученый был уверен, что без ее постоянной поддержки он не достиг бы и половины того, что ему удалось. И — в чем он боялся признаться даже себе — отсутствие детей его не только не расстраивало, но даже скорее радовало. Дети могли нарушить то волшебное чувство единения с любимой, в котором он всегда пребывал рядом с женой. Катя, Катюша, солнышко…
Сергей Петрович прожил долгую жизнь и был счастлив до самой смерти, настигшей его в семьдесят седьмом году.

Глава 1
Пятнадцать человек на сундук мертвеца

Ну вот, квартира отныне моя, а дядя Марик теперь сосет… хм… ладно, будем считать, что лапу. Глядишь, и пойдет на пользу, а то он, как мне рассказывали, слегка поехал крышей еще в поздней молодости, а сейчас рехнулся окончательно. Нет, я, конечно, не идеализирую Советский Союз, которого почти и не видел, но, говорят, принудительная психиатрия там была на высоте. Хрен бы такой двинутый, как этот не к ночи будь помянутый родственник, там по улицам свободно разгуливал и уж тем более претендовал на чужие квартиры. И ведь, главное, он хоть и псих, но от политики шарахается как черт от ладана! Жаль, а то, глядишь, примкнул бы к какой-нибудь оппозиции и сел бы в психушку как миленький, невзирая на демократию. Однако он, зараза старая, вместо этого подал в суд, утверждая, что имеет право как минимум на половину квартиры моего умершего полгода назад деда, несмотря на то что имелось совершенно однозначное завещание в мою пользу. И это при том, что он всего лишь вдовец дедовой двоюродной племянницы!
В общем, неудивительно, что квартиру в конце концов присудили мне, причем это сопровождалось минимальным расходом нервов и денег. В силу чего наконец я могу вступить в полноправное владение ею, а свою старую однушку в Черемушках сдать или даже продать. В принципе я прекрасно мог жить и в однокомнатной, а сдавать эту, за которую можно просить как минимум вдвое больше, а после ремонта так и втрое, но у меня были свои планы.
Не знаю, был ли дед перед смертью самым старым жителем Москвы, но что одним из них — это точно. Он месяца не дожил до ста трех лет! Да и то помер не от старости, а от воспаления легких, ухитрившись незнамо где простудиться. То есть на пенсии он сидел раза в полтора дольше, чем я вообще живу на свете. Но при этом, нигде не подрабатывая и вроде даже не занимаясь никаким левым бизнесом, никогда не бедствовал! Причем это еще очень мягко сказано.
Ладно, то, что в советские времена персональный пенсионер, орденоносец и генерал-майор в отставке жил, ни в чем себе не отказывая, еще не удивительно. Но он и потом продолжал кататься как сыр в масле! Хотя по идее должен был искать еду на помойках, ибо почти вся его пенсия уходила на квартплату и коммунальные услуги.
Не знаю, насколько дед меня любил, но относился, во всяком случае, неплохо. На шестнадцатилетие подарил почти новую японскую скутеретту «Хонда Супер Каб», по тем временам это было очень круто. Она на ходу до сих пор, несмотря на двадцать три тысячи на одометре. Нормальный такой подарочек для голодного российского пенсионера, не находите? Опять же мою мать он материально поддерживал до самой ее смерти в две тысячи пятом, и, насколько я себе представлял, не такими уж малыми суммами.
В силу чего я был почти уверен, что за долгую и богатую приключениями жизнь деду не раз попадалось что-либо ценное и он в подобных случаях не терялся. Вот, значит, мне и захотелось найти хотя бы остатки. Причем совесть меня не мучила — я точно знал, что в блокадном Ленинграде дед не был ни разу. И значит, среди найденного в квартире не может оказаться ничего, купленного за кусок хлеба у умирающих с голоду. Ну а что дед где-то еще хорошо затрофеился — так это дело житейское. Как и то, что в поисках тайников я собирался перерыть всю квартиру, тем более что она была довольно запущенной и все равно требовала ремонта.

Нашел я там довольно много, но найденное как-то не очень походило на клад острова Монте-Кристо. Прямо в ящике письменного стола обнаружились восемь николаевских червонцев, а в кармане висящего в прихожей плаща — еще три. Ножки старинного журнального столика оказались выдолбленными. Правда, две были совсем пустые, а в последней нашлось восемнадцать червонцев, только нэповских. В буфете чуть ли не на самом виду лежал обшарпанный ТТ с одним магазином и без патронов. У меня даже мелькнула шальная мысль — может, дедуля просто подрабатывал киллером и я зря ищу сокровища? Больно уж вид у пистолета заслуженный. А когда кончились патроны, ветеран чуть ли не всех войн, начиная с финской, понял, что жизнь дала трещину, и помер от расстройства. Хотя, с другой стороны, патронов к двустволке, что тоже нашлась в одном из шкафов, оставалось еще примерно полсотни.
Наконец, в начале третьей недели поисков, совмещенных с ремонтом, я нашел настоящий тайник под плитой подоконника. И уже не очень разочаровался, увидев, что ценность его содержимого если и отличается от нуля, то совсем немного и еще неизвестно, в какую сторону. Там лежал завернутый в промасленную бумагу совсем новый, в смысле не использовавшийся наган, семь картонных коробочек с патронами, в каждой по четырнадцать штук, и небольшая шкатулка из темного, почти черного дерева. В ней обнаружилось невзрачное серенькое кольцо без украшений и вырванный из тетради лист бумаги в клеточку, исписанный дедовым неразборчивым почерком.

Отступление второе
Задолго до описываемых событий

Не пора ли закрыть окно?
Такая мысль посещала Екатерину уже не первый раз. Но, как и во все предыдущие, в действие она не воплотилась. Подумаешь, пьяные вопли мужиков и столь же нетрезвый визг… хм… ну, скажем, дам. Или, точнее, баб. Лучше еще послушать, авось пригодится.
Соседи гуляли уже второй день подряд и закругляться пока явно не собирались. А чему тут удивляться — начали в пятницу, сейчас вечер субботы, в запасе у празднующих еще как минимум сутки. Это если не учитывать, что виновник торжества — пенсионер и на работу ему в понедельник не идти. К тому же, как успела узнать Екатерина, далеко не бедный, так что и деньги у него скоро никак не могут кончиться.
Женщина вздохнула. Она давно подозревала, что судьба — дама с довольно своеобразным чувством юмора, и вот сейчас получила еще одно подтверждение.
Подумать только, среди мужчин, про которых ее интуиция говорила «он должен стать твоим», наконец-то встретился настоящий красавец. Как раз тогда, когда Екатерина окончательно убедилась, что внешность не играет никакой хоть сколько-нибудь заметной роли. Так что лучше бы этот был пострашнее на вид, но не таким вульгарным! Господи, как ржет-то… породистый конь обзавидуется. И эти его бабы… хотя, конечно, столь возвышенно их называть можно только в порядке комплимента. Шлюхи. Причем самые низкопробные — где он их только набрал-то? Разве что у трех вокзалов, да и то не сразу, даже там таких еще поискать надо.
Впрочем, — вздохнула про себя женщина, — какая разница? Раз надо, значит, надо. Тем более что в смысле обеспеченности и положения этот, кажется, стоит не ниже ее полтора года назад умершего мужа. Генерал-майор в отставке, и тетя Саня, видевшая его первое появление, когда он явился в свое новое жилье в парадной форме, говорила: «Вся грудь в орденах аж до пупа».
Здесь этот тип оказался после развода с женой и размена жилплощади и сейчас праздновал новоселье и, наверное, обретение свободы до кучи. Поди, неплохая у него была квартирка, если половина от нее тянет на двухкомнатную в таком доме. Тем более что и его бывшая жена тоже переехала далеко не в хрущевку, подъездные бабки это уже разузнали.
В общем, не считая вида и манер, вполне достойный кандидат. Выглядит, кстати, не больше чем на сорок — когда же это он успел стать генералом, да и повоевать от души?
Екатерина глянула в зеркало и усмехнулась. Ей тоже больше тридцати ни за что не дашь, а в паспорте — сорок девять. Родственная душа? Вполне возможно. И вообще, хватит ныть, пора настраиваться на работу. Дабы не ляпнуть что-нибудь вроде «ах, сударь, вы вгоняете меня в краску» в ситуации, когда более уместным будет вопрос наподобие «мужик, чтоб твою мать, да ты че, ваще охренел?». Или наоборот, что ничуть не лучше.

Глава 2
Колечко, колечко

Прогладив валиком очередной свисающий сверху лист обоев, я потрогал надетое на безымянный палец левой руки дедово кольцо. Кажется, оно уже не холодное, а примерно соответствует температуре тела. Значит, ничего непоправимого не случилось, и вскоре меня ожидает, если можно так выразиться, второй подход к снаряду. Ибо первый вышел каким-то неподготовленным и бестолковым. Впрочем, назвать его совсем уж безрезультатным не поворачивался язык.
Неделю назад, найдя в тайнике кольцо и бумагу, я сел разбираться в мелких дедовых закорючках и вскоре понял почти все, что там было накорябано.

Итак, в конце тридцатых годов каким-то образом к деду попало это кольцо, конкретики он не приводил. И дед обратил внимание, что если его надеть на левую руку и пощупать пальцами правой, то оно кажется холодным. Но при этом палец, на котором надето кольцо, ничего подобного не чувствует! В общем, так было почти год, а потом вдруг кольцо начало ощутимо теплеть, и опять это можно было почувствовать только пальцами правой руки. Вот, значит, лег как-то дедушка спать, а перед сном опять пощупал кольцо — теплое! — и слегка повернул его. После чего мгновенно заснул, а проснулся почему-то в лесу. Прямо на землю была постелена казенная простыня, под головой подушка, сверху наличествовало одеяло. И все! Никаких признаков военного городка, где он лег спать, вокруг не наблюдалось. Более того, в ста метрах обнаружилось настоящее море — во всяком случае, оно имело соленую воду и простиралось до горизонта. Был примерно полдень, погода стояла теплая, так что дед не стал расстраиваться тем, что из одежды на нем одни трусы, а решил исследовать место, где он столь непонятным образом оказался. Залез на дерево, посмотрел вокруг и увидел, что рядом есть не то низкая гора, не то высокий холм. Поднялся на него и с изумлением обнаружил, что находится на острове!
Тем временем потихоньку вечерело, небо заволокло тучами, и дед отправился вниз, к своим постельным принадлежностям. Когда он достиг поляны и, усталый, присел на простыню, начался дождь. Правда, он скоро кончился, но стало заметно прохладнее, и дед задумался. Вообще-то он допускал, что все происходящее ему снится, но просто так сидеть и мерзнуть, дожидаясь момента пробуждения, ему быстро надоело. Он пощупал кольцо — не холодное, но и не теплое. После чего рассудил, что необычный сон начался с поворота этого кольца. Так, может, если лечь и повернуть его в обратную сторону, сон прекратится?
Дед два раза повторил в своей писульке, что ему почему-то было немного боязно поворачивать кольцо. Имелось ясное ощущение, что еще рано, оно должно нагреться как минимум до той температуры, что была при засыпании. Но он все-таки повернул, после чего услышал что-то вроде далекого колокольного звона и заснул на мокрой простыне под мокрым одеялом, а проснулся на своей кровати, причем белье было почти сухим. Он встал, соображая, приснилось или нет ему все происшедшее. Потом посмотрел на свои ноги. Они были гораздо чище, чем тогда, когда он лез под одеяло на поляне, но все же грязнее, чем когда ложился спать. И на них остались царапины, приобретенные при восхождении на холм. С другой стороны, к простыне ничего не пристало, а она ведь валялась прямо на траве и еловых иголках!
Дед понял, что заснуть ему не удастся, оделся и попытался снять кольцо, но оно не слезало. В общем, тогда оно в первый раз спасло ему жизнь. Потому как дед лег спать поздним вечером двадцать первого июня сорок первого года. И в четыре часа утра, когда на спящий военный городок посыпались бомбы, он был одет и на ногах, отчего и остался в живых, в отличие от большинства своих сослуживцев.
Дед был уверен, что кольцо хранило его всю войну. Он счастливо избежал не только смерти, но и серьезных ранений, а те, что все-таки случались, заживали ну очень быстро. В общем, он носил его всю жизнь, практически ничем не болея, и все это время кольцо было одинаково холодным на ощупь. И, несмотря на регулярные повороты, больше не отправляло своего носителя неизвестно куда — то ли в необычайно яркий сон, то ли в какой-то иной мир.
Однако где-то за месяц до написания письма оно стало холодить и тот палец, на котором было надето, причем чем дальше, тем сильнее. Вскоре холод стал нестерпимым, и дед попробовал его снять — оно слезло без всяких усилий. В общем, явно давало понять что-то вроде — попользовался, пора и честь знать. Чай, уже больше ста лет живешь на свете! Дед был в общем-то согласен, поэтому сел писать сначала завещание, по которому все его имущество переходило мне, а потом и эту бумагу. Почему-то он был абсолютно убежден, что я найду тайник и кольцо, даже если мне ничего о них не говорить.

И я его действительно нашел! Немедленно по завершении чтения, отринув сомнения, решительно напялил кольцо на палец. И сразу потрогал его правой рукой — надо же, действительно холодное! После чего попытался снять, но оно не слезало, хотя надевалось вроде без всяких усилий. Что же, подумал я, пока все подтверждается.
На следующий день я, придя на работу, первым делом измерил температуру наружной поверхности кольца. Термопара показала тридцать четыре градуса, тепловизор на полградуса больше. А по ощущениям получалось, что там никак не больше пятнадцати градусов! Ладно, подумал я тогда, кольцо действительно непростое. Когда оно там у деда нагрелось — через пару лет непрерывного ношения? Нет, кажется, всего через год.
Однако у меня оно начало теплеть уже через три дня. Я снова потыкал его термопарой и исследовал через тепловизор — те же тридцать четыре. Но рука ясно говорила мне, что там от сорока четырех градусов до сорока шести. Ведь я электронщик, специалист по мощным инверторам, и до этого несколько лет подряд щупал транзисторы, определяя их нагрев, пока начальство не расщедрилось на тепловизор. В общем, у меня сложилось впечатление, что кольцо готово к работе, но наобум и в одних трусах бросаться в какой-то новый мир я не собирался. Мало ли, а вдруг он действительно существует!
После работы я заехал в спортивный магазин, где купил многолезвийный туристический нож, небольшой топорик, компас, непромокаемых спичек и кучу всяких лесок, поплавков, крючков и грузил. Дома сразу надел жилетку со множеством карманов, в которой занимался ремонтом, и разложил все купленное — лишь топорик не лез внутрь, его пришлось засунуть за боковой хлястик. Места оставалось еще много, и я начал распихивать по карманам все подряд. Пассатижи? Туда их, лишними не будут. Шурупы? Аналогично, пара горстей точно не помешает, и к ним нужна крестовая отвертка. Ее в малый боковой карман, мини-ножовку «Фрезер» в большой, мультитул в нагрудный. Чего еще? Ага, несколько зажигалок, спичек не так уж и много. Скотч? Тоже пригодится, место еще есть. Блин, чуть не забыл наган! И патроны, в последнем кармане еще есть место для двух пачек.
В общем, вскоре я, бряцая всяким железом, зашел в пока не затронутую ремонтом комнату и, как был, прямо в кроссовках, лег на кровать поверх покрывала. Ну, с Богом!
Я повернул кольцо и почувствовал, что неудержимо засыпаю. Последний обрывок мысли был — ага, действ…
И тут же наступило пробуждение. Я поднял голову и огляделся. Сверху — небо между ветками не то сосен, не то елок. Подо мной — покрывало с кровати, куда я плюхнулся, и подушка. Я не голый, одежда на месте, причем почти вся. Кроме самого главного — жилетки с множеством полезнейших вещей! И почему-то кроссовок, в новом мире я оказался в одних носках. В общем, положение мое было почти как у деда. С одной стороны, имелось преимущество — на мне не только трусы, но и джинсы, майка, рубаха и носки. С другой — когда деда перенесло, в месте финиша было тепло, а здесь прохладно, не очень светло и довольно мокро. Похоже, недавно прошел дождь — при каждом порыве ветра с веток падают капли. И, кстати, ремень от джинсов тоже куда-то пропал, обнаружил я. Интересно, что сейчас — утро или вечер?
Оказалось, что вечер, потому как минут через пятнадцать еще больше стемнело. Я нашел довольно густые кусты неподалеку от места своего приземления и задумался. Если перетащить туда покрывало и подушку, а сверху набросать веток, то получится какое-то подобие шалаша. Вот только можно ли тащить туда покрывало — вдруг его нельзя трогать, если хочешь вернуться? Думай, голова, думай, совсем скоро начнется ночь.
Мерзнуть в кустах мне не улыбалось, поэтому я быстро решил, что покрывало в механизме переноса не участвует — ведь сам его недавно купил на рынке за семьсот с чем-то рублей. А вот место — очень даже может быть!
Я наломал веточек и, воткнув в землю пять штук, пометил место, где лежало покрывало. Пять потребовалось потому, что один конец его оказался загнут и на обозначение места сгиба ушло две веточки. Затем достал из кармана джинсов ключи с брелоком-фонариком — это было все, что мне осталось от технических благ цивилизации. После чего свернул покрывало и отправился устраиваться на ночь. И что мне, дураку, помешало сунуть в тот же карман хотя бы одну зажигалку?
Короче говоря, ночь прошла без сна и, так сказать, весьма разнообразно. Я кутался в покрывало, пытаясь согреться, и несколько раз чуть не вылез добывать огонь. Удержало только то, что в темноте, даже при наличии не до конца севшего фонарика, искать кремни было бесполезно, а добывать огонь трением надо уметь, и даже тогда это вряд ли получится, потому как все вокруг мокрое.
Три раза начинался дождь, причем в последний раз он не только начался, но продолжался около часа, из-за чего я окончательно промок. И, вдобавок ко всем неприятностям, кольцо было совершенно холодным.
Однако, как говорится, все на свете имеет конец, а колбаса — даже два конца. Кончилась и ночь незнамо где. Нет, ясности по поводу моего местопребывания не прибавилось, но настало утро, вышло солнце, я ожил и, захватив покрывало, отправился вперед, где между деревьями просвечивала вода. Дневное светило поднималось быстро, и я сох почти с той же скоростью. В общем, еще до полудня ко мне вернулся оптимизм, а сразу после него кольцо начало помаленьку нагреваться.
Не знаю, получилось бы у меня не повернуть его, если бы это случилось ночью, когда я вовсю стучал зубами, но теплым днем решение не требовало особого мужества. Буду ждать, пока кольцо не достигнет требуемой температуры, а сейчас можно позагорать или в море искупаться — а то когда еще доведется. Бухточка небольшая и со сравнительно узким входом, вряд ли тут водится что-либо одновременно и крупное, и хищное. Заодно можно будет посмотреть, нет ли в воде кого-нибудь съедобного, а то ведь организм напоминает, что пора бы и перекусить. В конце концов, суши я ел, так почему бы и не отведать просто сырой рыбы, без всякого японского колорита? Насчет омаров я не загадывал, ибо толком не представлял себе, как они выглядят не в консервированном виде. И сильно ли кусаются в процессе поимки.
Вода оказалась довольно теплой, и я вволю наплавался и нанырялся. Вот только рыб мне не встретилось, всего лишь пару раз на пределе видимости что-то мелькнуло, но на границе песка и камней нашлась приличная колония мидий. Я помнил, что среди двустворчатых моллюсков нет ядовитых, да к тому же пробовал мидий в детстве, когда отдыхал в Новомихайловке. Помнится, сожрал целых две штуки сырыми, но на третью меня не хватило, больно уж сильно они воняли какой-то гадостью наподобие керосина. Однако ни отравления, ни даже поноса тогда не последовало, и теперь я, натаскав приличную кучу ракушек, приступил к трапезе.
Правда, поначалу у меня не получалось открыть раковины — ни руками, ни используя ключ от квартиры. Тогда я стал просто разбивать их камнями, выгребая содержимое половинкой раковины. Как ни странно, в сыром виде и без всяких приправ мидии пошли очень даже ничего!
После обеда меня потянуло в сон, и я, оттащив покрывало к кустам и сходив за подушкой, вздремнул в тени пару часов. А проснувшись, обнаружил, что кольцо нагрелось уже градусов до сорока. В общем, жизнь была прекрасна, но почему-то, несмотря на весьма сытный обед, снова хотелось есть. Недолго думая я набрал еще примерно полкило мидий, съел или, точнее, сожрал их, после чего напился воды из маленького ручейка, впадающего в бухту. Попытался добыть огонь при помощи камней, но безуспешно. А потом просто немного прогулялся по берегу моря, не ставя перед собой никаких исследовательских целей. За всеми этими занятиями незаметно наступил вечер, кольцо догрелось до нормы, и я, разложив покрывало точно на том месте, куда оно перенеслось, пристроил подушку, лег и повернул кольцо. Миг — и вокруг меня снова квартира, то есть возвращение состоялось! Или просыпание, это еще не до конца ясно.

Тут я почувствовал, что лежу на чем-то твердом и неудобном. Встал и, подняв покрывало, обнаружил на одеяле свою жилетку, набитую железом. Кроссовки тоже валялись у кровати. Пожалуй, это все-таки не сон. Хотя… почему носки такие чистые — я же в них шастал по лесу? И к покрывалу, как у деда, не прилипло ни травинки. Да, но царапины на руках, которые я получил, ломая ветки, никуда не делись! Впрочем, это ничего не доказывает. Они могли появиться, например, в результате самовнушения, как стигматы, которые вроде как относятся к более или менее доказанным явлениям, я про это читал в «Лезвии бритвы» Ефремова. Стоп, но смола к рукам, она что, прилипла тоже в результате чисто волевого усилия? Нет, это же не деньги. Вот они действительно так липнут, особенно если бюджетные и в достаточно крупных количествах, а руки чиновные, но здесь явно не тот случай ни по одному из пунктов. Получается, я натурально где-то побывал! Но если так, то почему жилетка, которая была на мне надета, осталась на месте, а подушка — нет? И ремень от джинсов, и кроссовки путешествовать со мной почему-то отказались, в отличие от носков.
Минут через десять усиленных размышлений у меня родилась гипотеза, состоящая в том, что переносу подвергаются только предметы, непосредственно контачащие с моим организмом. Теперь оставшиеся на месте кроссовки, ремень и жилетка получали вполне правдоподобное объяснение — они же нигде не касались моей кожи. В отличие от всего остального, с чем я оказался на лесной прогалине. Да, но тогда почему перенеслась подушка, ведь с головой контактировала только наволочка? И ключи в кармане джинсов тоже как-то не очень соответствовали выстроенной картине.
Немного подумав, я сделал небольшое дополнение. Если я касаюсь предмета, внутри которого находится еще один или несколько, то переносу подвергается всё. Причем «внутри» — понятие не абсолютное, полной герметичности явно не требуется — и наволочка, и карман от нее весьма далеки. А отсюда следовал оптимистичный вывод — в следующий раз с собой можно будет взять застегивающуюся на молнию сумку! Или даже под завязку набитый рюкзак.
Осталось только проверить — а станет ли кольцо вновь нагреваться? Я хоть и не очень сильно, но подозревал, что у деда оно сработало всего один раз из-за того, что он слишком поспешил с обратным переходом.
И вот три дня спустя после возвращения появилось доказательство, что это, скорее всего, так оно и есть. Кольцо начало теплеть.

Отступление третье
Незадолго до описываемых событий — совсем короткое

Если бы Екатерина Арнольдовна была способна впасть в отчаяние, то, вне всякого сомнения, она именно это и сделала бы. Какое утонченное издевательство — впервые в жизни ей предстоит обратить на себя внимание мужчины, к которому у нее вообще нет никаких претензий!
Статный и красивый, как его дед.
Явно неплохо воспитан и образован.
Иногда даже можно увидеть признаки душевного благородства.
И, кажется, добрый.
Почему же такой не встретился ей лет шестьдесят назад?
Да потому, что он мне тогда был не нужен, не стала хитрить сама с собой старая дама. Но сейчас — зачем ему нужна я, в восемьдесят-то пять лет? Выбор прост — или достаточно быстро найти ответ на этот вопрос, или смириться с тем, что моя долгая и, не будем кривить душой, временами даже счастливая жизнь подошла к концу.

Глава 3
Вслед за героями Жюля Верна

То, что во второй раз меня перенесло точно туда же, было бесспорным — я оказался в том же самом месте той же самой прогалины. Вот они, обломанные веточки, — торчат себе там, куда я их воткнул в прошлый раз. Причем прежним осталось не только место, но и время — похоже, второй перенос совершился в тот же момент, в который закончился предыдущий. Вокруг вечер, причем тот самый, иначе сломы веток имели бы другой вид. Все как в прошлый раз, но только теперь я намного богаче! Со мной полный рюкзак барахла, и кое-что примотано бинтами прямо к телу. Потому как не было полной уверенности, что фокус с рюкзаком удастся, и не хотелось мне вновь куковать хоть и не голым, но босым и без всяких благ цивилизации.
Я снял напяленные на босу ногу кроссовки, развязал обмотанные вокруг щиколотки носки, надел их, обулся и принялся разматывать бинты. Вскоре на покрывале лежали: заряженный наган, якобы швейцарский туристический нож, набор рыболовных крючков, леска, охотничьи спички и компас.
Затем из рюкзака была извлечена палатка. Поначалу я хотел купить сверхлегкую полутораместную для экстремальных походов, но, во-первых, больно уж дорого она стоила — без малого восемь тысяч. А во-вторых, с чего это мне жить в несусветной тесноте? Лучше купить рюкзак побольше, он стоит всего на полтысячи дороже того, что я приглядел поначалу, и взять здоровенную палатку, нашедшуюся у деда. Советских времен, двускатную брезентовую, размером два на три метра и высотой в два. Которую, кстати, пора ставить, если я не хочу заканчивать этот процесс при свете фонаря, хоть и весьма яркого.
Постановка палатки заняла почти час — все-таки это оказалось не так легко не только без практики, но даже без писаной инструкции. Но наконец мне удалось установить ее как положено. Я прицепил к потолку маленькую светодиодную люстру, надул матрац, расстелил на нем спальник. Потом полюбовался, сколь хорошо обеспечен по сравнению с прошлым разом, взял фонарь, ибо уже стемнело, и вылез с целью набрать дров. Ибо несмотря на то, что перед экспедицией я поужинал, у меня почему-то снова разыгрался аппетит. Значит, надо заварить чай, а к нему есть вареные яйца и бутерброды с колбасой и сыром, кои все равно надо съесть, пока не испортились. Ну а завтра дооборудовать палатку до состояния нормального жилища и посмотреть, как тут обстоят дела с охотой и рыбной ловлей. Во всяком случае, одну птицу, похожую на отожравшегося до размеров курицы голубя, я уже видел.

Спать после ужина еще не хотелось, погода была ясная, и я, взяв фотоаппарат и штатив, вышел полюбоваться на звездное небо. Ибо меня сильно интересовал вопрос — я на Земле или где-нибудь еще?
С первого взгляда казалось, что все-таки на Земле, потому как луна была почти полной и точно такой, как ей и положено. На всякий случай я ее сфотографировал, а потом вновь занялся прикладной астрономией.
Единственное знакомое мне созвездие — Большая Медведица, нашлось быстро, вот только этот ковш показался каким-то кривым. У него же ручка вроде была как-то не так изогнута! Да и сам он какой-то сплюснутый. Сфотографировав и его тоже, я вернулся в палатку, где долго слушал приемник. Однако на длинных и средних волнах удалось поймать только треск — скорее всего, от грозовых разрядов. На УКВ не было даже этого. То есть теперь не вызывал особых сомнений тот факт, что я в каком-то ином мире либо в прошлом нашего. Ведь даже на необитаемом острове где-нибудь посередине Тихого океана было бы слышно хоть что-нибудь! Хотя, конечно, это может быть не прошлое, а достаточно далекое будущее, в котором человечество совсем одичало или просто прекратило свое существование.
Утром я соорудил на берегу нечто вроде солнечных часов. Теперь оставалось только дождаться равноденствия, или солнцестояния, и можно будет определить широту места, куда меня занесло. С долготой, правда, так просто не получится, ибо узнать время по здешнему Гринвичу невозможно, но даже одна широта — это все же лучше, чем вовсе ничего. Впрочем, то, что здесь не экватор, было и так ясно — в прошлый раз солнце высоко не поднималось в зенит.
Я решил задержаться в новом мире подольше — либо до того момента, как кольцо начнет хоть немного охлаждаться, либо пока не надоест, из-за чего и занялся палаткой.
Она была установлена меж двух хвойных деревьев, напоминающих одновременно и елку, и сосну. На всякий случай я решил считать их кедрами — просто потому, что кедра не видел ни разу в жизни, но зато знал, что они бывают многих видов. Например, бермудский, ливанский, сибирский — это только то, что сразу пришло в голову.
И, значит, палатка была установлена меж двух кедров, растущих метрах в восьми друг от друга. Я натянул веревку меж стволов так, что она проходила сантиметров на десять выше палатки, и растянул на ней тарпаулиновый тент размером пять на шесть так, что получился треугольный в плане ангар. Тарпаулин — это плетеный полиэтилен, довольно легкая, прочная, непромокаемая и дешевая ткань. Например, мой тент стоил тысячу с какими-то копейками, и это вместе с люверсами. Потом срезал ветки с куста, напоминающего иву, но с сосновыми иголками, и, при помощи медного провода сделав из них треугольник, положил его на второй кусок тарпаулина, вдвое меньше и дешевле первого. Обрезал лишнее, загнул края и кое-как зашил. После чего закрепил конструкцию в заднем торце внешнего тента, напротив глухого конца палатки. Теперь «ангар» был открыт только спереди, и результат не замедлил сказаться — в нем прекратился сквозняк.
Когда апгрейд жилища был в первом приближении закончен, я срезал еще одну длинную ветку с «ивы», привязал к ней леску с грузилом, крючком и поплавком и отправился к бухте добывать себе обед. По дороге сдвинул в сторону валявшийся на земле ствол дерева и набрал червей, по виду неотличимых от обычных дождевых.
Уже подойдя к воде, я вспомнил, что рыбаки обычно выходят на промысел на рассвете или закате, а в другое время у них, кажется, не клюет. Но не сидеть же теперь голодным из-за этого? Все бутерброды съедены еще вечером, осталось всего два яйца, полтора кило картошки и банка тушенки как неприкосновенный запас на крайний случай.
Клевать все-таки начало, и почти сразу. Уже через пятнадцать минут на кукане висели три рыбины наподобие обычных черноморских бычков, но как минимум по полкило каждая. Я снова забросил удочку, но тут клюнуло что-то очень здоровое. Оно без труда оборвало леску и умотало с моими поплавком, грузилом и крючком, даже не дав себя увидеть хоть мельком, и я, подхватив пойманных рыбин, отправился к дому — в конце концов, на уху и их хватит.

За пять дней, проведенных мной на берегу моря, рыбное меню надоело мне по самое дальше некуда, а с охотой получился полный облом. Ведь ружье не лезло в рюкзак, и мне пришлось ограничиться только наганом. И вот, значит, утром третьего дня я крался по лесу, держа в руке взведенный револьвер. Ну насчет крался — это небольшое преувеличение, однако я очень старался шуметь, по крайней мере, потише бульдозера. Во всяком случае, в прошлый раз голубь-переросток подпустил меня метров на десять, так почему этому явлению не повториться? С десяти же метров можно вполне надеяться на успешный выстрел.
Сидящая невысоко от земли птица обнаружилась довольно быстро, но на этом везение кончилось. Я прицелился, нажал спусковой крючок, но наган в ответ только клацнул — осечка. Снова попытался выстрелить, и с тем же самым результатом. Сработал только пятый патрон, но птица к тому времени уже давным-давно улетела.
В общем, патронов у меня, оказывается, нет, без особого энтузиазма размышлял я по дороге к палатке. Все правильно, они же сорок восьмого года выпуска, вполне могли и испортиться за прошедшие шестьдесят семь лет. Потому как если стреляет только каждый пятый, то какой с них толк? Хорошо, что здесь была всего лишь птица. А если бы на меня несся разъяренный кабан? Хотя, наверное, против него не очень помогли бы и вполне годные патроны. В общем, с острова ни ногой, пока не вооружусь как следует, а то мало ли какие зверюги могут водиться на более крупных участках суши!
Примерно так я думал, расстилая покрывало для возвращения домой. Зачем оно мне понадобилось, раз перенос все равно осуществляет кольцо? Да просто для изоляции от Земли. Именно с большой буквы, то есть планеты. А то перенести ее всю в будущее у кольца точно не хватит мощности, да и место там уже занято. Хорошо, если кольцо просто не сработает, а вдруг оно сломается? Провести остаток лет на острове мне совершенно не улыбалось, хоть там сейчас и стоит вполне приличная палатка с тентом, а лет, если судить по примеру деда, будет достаточно много.

Дома я первым делом сравнил фотографии луны и Большой Медведицы с тем, что нашлось в Интернете. Так вот, луна однозначно была той же самой, а созвездие — столь же однозначно другим. Тогда я стал искать информацию о том, каким оно было в прошлом и каким станет в будущем, причем нашел искомое в тот же вечер. Судя по виду Большой Медведицы, моя палатка сейчас отстояла от меня по времени примерно на сорок тысяч лет плюс-минус пять тысяч. Так это что же, там сейчас вовсю бегают мамонты вперемежку с гигантскими носорогами, а на них охотятся троглодиты? Хорошо хоть не на моем острове — там, кажется, вообще нет никого, кроме птиц и небольшого количества бабочек. Что, впрочем, совершенно неудивительно для клочка земли размером примерно восемьсот на пятьсот метров.

В следующий заход я притащил на остров заряженный автомобильный аккумулятор и небольшой движок постоянного тока, свинченный на работе с какого-то допотопного списанного устройства, валявшегося в подвале. Из него я собирался сделать ветрогенератор для зарядки. Сам же аккумулятор нужен был для света, а то батарейки все-таки хоть и не очень быстро, но садились.
Тем временем продолжительность дня удлинялась все медленнее, и наконец наступило летнее солнцестояние. Определив угол максимального подъема солнца и вычтя из него широту тропика, я получил одну из координат места, куда меня закидывало кольцо, — тридцать семь градусов северной широты плюс-минус градуса два в любую сторону. То, что полушарие северное, я знал со второго посещения, ведь солнце было на юге, да и не увидел бы я Большую Медведицу из южного полушария. Но в отличие от героев Жюля Верна мне не было нужды хотя бы мысленно исследовать всю тридцать седьмую параллель в поисках искомой точки. Я и так понял, что нахожусь в Средиземном море, причем скорее всего в той его части, что называется морем Эгейским. Об этом мне сказало отсутствие хоть сколько-нибудь заметных приливов и отливов. То есть мой остров лежал посреди какого-то достаточно хорошо закрытого соленого моря, а на северной тридцать седьмой параллели оно только одно. Относительно Эгейского — это была моя догадка, основанная на том, что там до фига островов любых размеров, чем не могут похвастаться прочие области Средиземного моря. Впрочем, это только в двадцать первом веке, а что было в минус сороковом тысячелетии, мне выяснить не удалось, да и не больно-то хотелось. В конце концов, «где-то в Средиземном море» — это достаточно точный адрес, а уточнять его все равно придется самому и по месту.

В принципе оставался еще один вопрос, подлежащий уточнению. Выглядел он так — а что мне теперь делать с этим островом, который я уже считаю своим? Да и с самой возможностью посещать прошлое тоже.
Первый раз я сунулся сюда из азарта, усиленного любопытством. Во второй — просто сделал то, что вообще-то собирался в первый, но у меня не получилось. То есть слегка разобрался, что это за мир такой, и минимально в нем обустроился. Однако теперь следовало решить, что делать дальше.
К моей чести, у меня даже не мелькнуло мысли поделиться тайной с бизнесом или, упаси господь, с властями. Она только попыталась мелькнуть, но тут же с жалобным писком издохла под напором неопровержимых аргументов. Итак, например, я напишу письмо президенту. Потом еще одно. После какого-то по счету очередного приедут санитары.
Предположим, мне как-то удастся убедить власти дать возможность доказать, что мои утверждения — это не бред. Например, притащить им голубя размером с курицу, в двадцать первом веке таких уже нет. Тогда в самом лучшем случае меня попросят снять кольцо. Услышав, что оно не снимается, предложат лечь на операцию. Если откажусь, то операция пройдет без моего согласия, только и всего.
А потом возможны только два варианта.
Или кольцо, снятое вместе с пальцем и освобожденное от его останков, будет нормально работать на другом носителе. Тогда я мирно умру от послеоперационного осложнения, потому как на фига им живой свидетель в таком наиважнейшем деле? Да к тому же враждебно по отношению к ним настроенный.
Или оно напрочь откажется работать на ком-то другом, и тогда мне на всю оставшуюся жизнь уготована роль подопытного кролика в каком-нибудь достаточно хорошо охраняемом месте.
Ясное дело, что ни один из этих вариантов меня совершенно не устраивал. А это означало, что с островом в частности и миром в целом придется разбираться самому.
Можно, например, сплавать куда-нибудь в Южную Африку и набрать там золота и алмазов. Но, во-первых, это, наверное, надо уметь, вряд ли они валяются там просто так на самом виду. Во-вторых, на чем плыть? Меня брали сомнения, что кольцо утащит в прошлое пароход или хотя бы яхту, да и не умею я с ними обращаться, ибо до сих пор самостоятельно управлял только одним плавсредством — надувным матрасом. Да и то это было давно, еще в детстве.
Наконец, если даже я как-то доберусь до места и найду искомое, то что с ним делать дальше? Просто так его не продашь, а не просто — это значит связываться с криминалом, что весьма и весьма чревато. Нет, планы быстрого обогащения лучше пока не вынашивать. Но чем заняться вместо этого?
Вообще-то один вариант применения острова мне пришел в голову почти сразу, как только я вспомнил, что происходило перед «концом света» в декабре двенадцатого года. Во всяком случае, один из моих знакомых построил под дачей какое-то бомбоубежище, натаскал туда продуктов и просидел там весь так называемый конец, а потом, похоже с разочарованием, вылез. Но погреб на случай апокалипсиса у него теперь имеется, что позволяет ему смотреть в будущее с чуть большим оптимизмом, чем до того. И он не одинок — у многих олигархов есть гораздо более защищенные и комфортабельные убежища. Так вот, мне теперь не страшен вообще никакой апокалипсис, если он придет не мгновенно, а окажется растянут хотя бы на пять минут. И доживать свой век я буду в куда лучших условиях, чем любой президент или даже председатель совета директоров ФРС, или как там еще у них называется самый авторитетный в этой банде.
Однако особого энтузиазма это соображение у меня не вызвало, потому что в быстрый апокалипсис я как-то не очень верил. Нет, он, ясное дело, наступит, но не так скоро, а поколения через два-три. Если, конечно, человечество не одумается и не перестанет ставить во главу угла неограниченное повышение качества жизни каждой отдельной личности, имеющей деньги, но такое больно уж маловероятно.
В общем, после недолгих раздумий я пришел к выводу, что в моем владении находится нечто достаточно ценное, и осталось только понять, в чем именно эта ценность заключается. То есть по возможности разобраться как со свойствами кольца, так и того мира, в который оно переносит мой организм и непосредственно касающиеся его предметы. Например, почему там мне все время хочется жрать? А через час после того, как набью брюхо так, что больше уже не лезет, тянет на физические упражнения. В последний раз вместо очередного обхода острова я взял топор и, как какой-нибудь потомственный лесоруб, свалил молодой кедр диаметром ствола сантиметров тридцать и высотой около пятнадцати метров. А потом стоял около него и соображал — дальше-то что с ним делать? Пустить на дрова — жалко, на доски — нечем, хотя Робинзон Крузо вроде как-то ухитрялся тем самым топором сделать из бревна доску.
Зато как вернусь в свое время — сразу и аппетит пропадает, и двигаться лень. Через пару дней все вроде возвращается в норму, но не до конца. Во всяком случае, в прошлом самочувствие всегда лучше, чем в настоящем. А что это означает? То, что в поисковике надо набрать слова «купить белую крысу в Москве». Желательно с доставкой на дом. Мне нужно много крыс — больных и здоровых, молодых и старых. Вот на них и посмотрим, как в долговременной перспективе на организме сказываются путешествия во времени.
И, пожалуй, еще надо как-то выяснить, каковы предельные размеры и вес того, что кольцо может переносить на остров.

Глава 4
По ком звонит колокол? По крысе или…

Сталинский дом на Ломоносовском проспекте, где я теперь жил, заметно отличался от пятиэтажки в Новых Черемушках, причем в лучшую сторону. В частности, в нем был лифт. Но, правда, всего один на подъезд, что создавало определенные неудобства. Например, когда он однажды встал, то пришлось тащиться на шестой этаж пешком. Я потащился, по пути уныло рассуждая о несовершенстве мироздания. Вот нет чтобы подобному случиться на моем острове, да после хорошего обеда! Когда меня прямо распирает от желания куда-то приложить мышечную энергию. Да я бы до чердака галопом домчался не запыхавшись! А тут приходится переставлять ноги, хотя больше всего хочется упасть в кресло и неспешно подумать о чем-нибудь возвышенном.
На площадке между третьим и четвертым этажом я обнаружил, если так можно сказать, товарища по несчастью. Почему «если можно»? Да потому, что у слова «товарищ» нет женского рода, а передо мной стояла старушка. Хотя нет, это только с первого взгляда. На самом деле там рядом с двумя набитыми пакетами изволила остановиться крайне величественного вида высокая старуха, хватающая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. На вид ей было лет восемьдесят, и, не то несмотря на этот факт, не то благодаря ему, было ясно, что за ней стоят многие поколения благородных предков. Наверное, когда-то именно так выглядели всякие герцогини-матери или, точнее, прабабушки, подумал я и спросил:
— Что с вами — вам плохо?
«Герцогиня» отреагировала на мой вопрос нестандартно. Она еще побледнела, хотя дальше вроде было некуда, посмотрела на меня, как на привидение, и потрясенно выдохнула:
— Макс?
Однако тут же спохватилась и добавила:
— Простите, молодой человек, я вас приняла за одного знакомого. Еще раз простите, к старости мое и без того неидеальное зрение стало совсем никудышным.
Понятно, прикинул я. Дед не раз говорил мне, что я — это вылитый он в молодости, и даже показывал в подтверждение пару пожелтевших фотографий. Нет ничего удивительного в том, что эта пожилая дама, судя по всему живущая в том же подъезде, была с ним хоть шапочно знакома и приняла меня за него. Хотя, пожалуй, обращение «Макс» говорит о более основательном знакомстве, нежели просто шапочное.
— Нет, я не Максим Владимирович, я его внук. Вам, наверное, тяжело подниматься? Давайте помогу. На какой вам этаж?
— На тот же, что и вам, — на шестой. Мы с вами соседи по лестничной площадке, если вы сейчас живете в квартире своего деда, мир его праху.

Так я познакомился с Екатериной Арнольдовной Мезенцевой, вдовой известного геолога, доктора наук и лауреата сначала Сталинской, а потом и Государственной премий. Сама же она до выхода на пенсию была химиком. Собственно, за первый месяц все знакомство свелось к тому, что я один раз сопроводил ее в магазин, а потом притащил домой сумки, после чего был напоен чаем с малиновым вареньем. И собирался время от времени повторять подобное, потому как старуха, в отличие от моего деда, явно испытывала определенные финансовые трудности и потихоньку распродавала антикварную мебель и книги, оставшиеся ей от мужа. Так вот, ходить в магазин ей было трудно, а заказывать доставку на дом — неподъемно в денежном плане. И я, временами сам удивляясь внезапно прорезавшемуся во мне человеколюбию, если не вообще душевному благородству, начал покупать соседке продукты по дороге домой. Причем, что уж вовсе удивительно, меня так и тянуло при отчете уменьшить сумму потраченных денег! И это при том, что ранее я не был замечен даже в переводах старушек через улицу. Только в метро иногда уступал им место, да и то не всем подряд, а исключительно особо древним. Чудеса, да и только. Единственная приемлемая гипотеза, которую мне удалось родить по данному поводу, состояла в том, что душевное благородство заразно. Но не бежать же теперь в поликлинику подставлять задницу под уколы! Тем более что оно мне не больно-то и мешало, особенно учитывая, что «обсчитывал» я соседку всего два раза. После первого она долго поила меня чаем, а после второго заметила, что ей, конечно, очень лестна моя забота. Настолько, что, будь она раза в четыре моложе, могла бы сделать определенные выводы. Однако сейчас, будучи старой и страшной калошей, она просит меня прекратить благотворительность, иначе придется вовсе отказаться от моей помощи. Сказано это было довольно грустно, и я решил сделать бабушке что-то вроде комплимента:
— Насчет старости и страшности вы, Екатерина Арнольдовна, преувеличиваете. Я не раз встречал женщин и старше на вид, и моложе вас, но куда страшнее. А вашим волосам, например, может позавидовать иная тридцатилетняя.
— Это сейчас вся молодежь такая ненаблюдательная или только вы один? — вздохнула собеседница. — Вадик, неужели не видно, что это парик, хоть и довольно дорогой? А то, что под ним, лучше вовсе никому не показывать — самой и то в зеркало глядеть противно.

Естественно, что параллельно с помощью соседке я помаленьку занимался благоустройством своего острова. И опытами над крысами, которые дали неожиданные результаты.
Крысята совершенно без последствий переносили переход как туда, так и обратно, хотя последний, похоже, им все-таки чем-то не нравился — как и мне. Но вот старая и больная крыса, которая явно собиралась издохнуть со дня на день, в прошлом вдруг ожила. Проплешины на ее шкуре за несколько дней покрылись шелковистой шерсткой, в животном проснулся интерес к жизни, и оно принялось жрать как крокодил. Все подряд, включая сухую траву, которую я набросал в клетку в качестве подстилки.
Это подвигло меня повнимательнее присмотреться и прислушаться к себе. Впрочем, одно изменение не заметить было трудно — начал чесаться, а потом полностью исчез довольно приличный шрам на левой руке, полученный в молодости при неосторожном обращении со сверлильным станком. И, кажется, я начал немного лучше видеть, хотя и до того поводов обращаться к окулисту не было.
Тут меня посетила несколько неожиданная мысль. Некоторое время я пытался ее задавить, но мысль, зараза такая, не давалась. Формулировалась она примерно так: соседке все равно скоро помирать, сейчас она выглядит еще хуже, чем в первый день нашего с ней знакомства. Так почему бы не попробовать взять ее с собой на остров — вдруг с ней там произойдет примерно то, что с крысой? В любом случае терять ей, считай, нечего. Сам удивляясь своему решению, я вышел на лестничную площадку и позвонил в соседнюю дверь.
Минуты через три она открылась.
— Вадим, что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросила соседка.
— Пока вроде нет, но может. В общем, мне надо вам кое-что сначала рассказать, затем показать, а потом предложить.
— Вы меня заинтриговали, — старуха посторонилась, — проходите. Чай вам поставить?
— Спасибо, не надо. Итак, слушайте…
Надо сказать, что особенно развернуться мне не дали. Только услышав про кольцо, Екатерина Арнольдовна меня перебила:
— Так, значит, то, что у вас на левой руке, — это кольцо Максима и оно снова работает? Да не удивляйтесь, мы с вашим дедом одно время были достаточно близки, и он мне все рассказал. Что вы на меня так смотрите? А, понятно… минутку.
Она подошла не то к серванту, не то к комоду — не разбираюсь я в названиях старинной мебели. Выдвинула ящик внизу, что-то оттуда достала и протянула мне. Это оказалась старая фотокарточка, но все же цветная. С нее мне улыбалась ослепительная красавица — сказать по-другому не поворачивался язык. Она стояла в купальнике на берегу моря. Ее обнимал за плечи загорелый мускулистый мужчина, в котором я с немалым удивлением чуть было не узнал себя, но потом догадался, что это дед.
— Семьдесят девятый год, Судак, — пояснила дама. — Я тогда была совсем молодая, только-только стукнуло пятьдесят. А Макса годы вообще не брали почти до самой смерти.
Я смотрел на фото и офигевал. Да, всякие фотомодели и звезды эстрады довольно часто в полтинник выглядят неплохо, но все же не так. Да и потом, у них там сразу не разберешь, где результат удачной пластической хирургии, а где банальная фотожаба. Теперь мотивы деда стали вполне понятны, тем более что святым в вопросах женского пола он никогда не был, как мне неоднократно говорила мать.
— Замечательный снимок. — Я вернул карточку владелице. — И, раз вы почти все знаете, напоследок расскажу вам про одну крысу.
— Когда мы туда отправляемся — сейчас? — поинтересовалась Екатерина Арнольдовна, внимательно выслушав о метаморфозах, произошедших с мелким грызуном.
— Нет, нужно еще купить палатку для вас и собрать то, что вам может понадобиться на острове, в застегивающуюся на молнию сумку. Кроме того, вам необходимо одеться во что-нибудь, представляющее собой одну деталь.
— Это как и почему?
Я объяснил закономерности переноса, про которые знал точно:
— Вместе со мной в прошлое отправляются те предметы, которых я касаюсь своей кожей. Предположим, мы возьмемся за руки. В таком случае вы перенесетесь, а вся ваша одежда останется тут.
— Да уж, зрелище выйдет на редкость непривлекательное. Ладно, придумаю что-нибудь. А палатка у меня есть, она осталась еще с тех времен, что на фотографии. Тогда, наверное, давайте назначим путешествие на завтрашний вечер.

Надо сказать, что Екатерина Арнольдовна успела весьма основательно подготовиться к путешествию в прошлое, несмотря на малый срок, имевшийся в ее распоряжении. Когда следующим вечером я зашел к ней, она была в комбинезоне с высоким воротником, а на ковре посреди комнаты лежали свернутая палатка и сумка. Я положил рядом свой рюкзак и на всякий случай поинтересовался:
— Не передумали? Ну, раз нет, тогда садитесь вот тут. На стульчик нежелательно, он же останется здесь, а там вам придется падать с его высоты, потому как переход, по крайней мере у меня, вызывает кратковременную потерю сознания. Просто сесть на ковер можете?
Это получилось, хоть и не сразу. Я закинул рюкзак за спину, немного переложил сумку и палатку, после чего стал на них коленями. Из одежды на мне были майка, трусы, шорты и кроссовки на босу ногу, то есть контакт со всем подлежащим перемещению вроде получался нормальным. Потом протянул руку соседке, и она, выпустив из-под рукавов какие-то шнурки, вцепилась в мой локоть.
— А они зачем? — не понял я.
— Я их на всякий случай пришила к прочим деталям туалета, которые под комбинезоном, — пояснила будущая путешественница во времени. — Перенесутся — хорошо, нет — тоже не очень страшно. Мы уже отправляемся?
Она наклонила голову к моей руке и попросила:
— Возьмитесь, пожалуйста, двумя пальцами за локон парика, а то мне не хотелось бы оказаться там без него. И, если можно, не задерживайтесь со стартом — долго в такой позе мне не высидеть.
— Уже начинаю, держитесь крепче.

После переноса я пришел в себя сразу, даже не успев упасть с палатки и сумки. Правда, соображал еще плохо и только примерно через минуту заметил, что спутница лежит в какой-то не очень естественной позе и не шевелится. Да и выглядела она больше похожей на труп, чем на ту пожилую даму, что недавно сидела на ковре рядом со мной.
Ну вот, угробил бабушку, мелькнула паническая мысль, однако тут «угробленная» зашевелилась и попыталась приподняться. Я помог ей, радуясь, что она хотя бы осталась в живых, и пытаясь сообразить, надолго ли это. Потому как выглядела она гораздо хуже, чем при отбытии, как будто разом постарела еще лет на десять.
— Екатерина Арнольдовна, что с вами? Вам плохо?
— Мы уже перенеслись? Да, действительно, а я даже как-то не до конца верила, вы уж простите старуху. Самочувствие же мое не хуже, чем должно быть в таком возрасте, — с некоторым недоумением ответила она. — А разве с моим видом что-то не так? Тогда погодите минутку.
Она расстегнула свою сумку и достала зеркальце, взглянув в которое рассмеялась.
— Вадик, — сказала она, повернувшись ко мне спиной и начав еще что-то искать в сумке, — вспомните свой рассказ про первое путешествие сюда. Вы потом не могли понять, почему носки, в которых вы почти целый день бродили по берегу, остались практически чистыми. Они ведь контактировали с вашими ногами и перенеслись назад в будущее, а у налипшей на них грязи такого контакта не было. Вот и здесь почти то же самое. Я перенеслась на ваш остров, ибо крепко за вас цеплялась, а вся штукатурка осталась в двадцать первом веке.
— Что? — не понял я.
— Косметика. То, что вас так ужаснуло, — это и есть натуральный вид старой карги, непонятно почему вдруг сильно зажившейся на белом свете. Думаете, легко в моем возрасте и с соответствующим ему набором болячек выглядеть не больше чем на семьдесят? В общем, если вам не трудно, займитесь чем-нибудь полезным, а я примерно через полчаса надеюсь вновь стать хоть и отдаленно, но все же похожей на женщину.
— Я поставлю вашу палатку. Насчет места пожелания будут?
— Замечательно, буду вам очень благодарна, а место — на ваше усмотрение. Прошу простить, что вам приходится разговаривать с моей спиной, но у меня, увы, на это есть весьма весомые причины.
С приведением в порядок своей внешности дама возилась заметно дольше, чем обещала. Я успел натаскать сухой травы и выстелить ею место, на которое потом поставил палатку. Она оказалась несколько меньше моей — два на два метра и в высоту метр восемьдесят. Потом достал из своего рюкзака матрас — я его взял, не будучи уверенным, что он есть у моей спутницы. Надул, положил рядом одеяло и постельное белье. Затем подвесил к потолку фонарь, протащил проводку от него к аккумулятору от списанного бесперебойника. Поставил в углу металлическую кружку и положил рядом складной нож с ложкой и вилкой. Потом принес дров и успел разжечь костер, когда наконец Екатерина Арнольдовна сочла свой вид настолько приличным, чтобы показаться мне. У меня отлегло от сердца — теперь она выглядела даже несколько лучше, чем обычно.
— Все, я готова к доисторической жизни, — сообщила она. — Что мне делать?
— Наверное, обустраиваться в палатке. Где-то через час у нас будет ужин. В меню устрицы, но их еще надо собрать, потом сварить, этим займусь я. А вы, если станет скучно, можете поддерживать костер.
В своей палатке я разделся до трусов, взял маску, ласты, большой нож и хотел было отправиться к бухте, но соседка, глянув на мой вид, спросила:
— Вы их будете собирать? Тогда возьмите вот это.
Она достала из своей сумки какую-то сетку с ручками.
— Это авоська, безразмерная сумка для походов за продуктами. Возможно, сейчас она не очень распространена, но в советское время была весьма популярна. Мне кажется, в нее будет удобно складывать ваших устриц, если я правильно представляю себе их размеры.
Набирать «устриц», под которыми подразумевались все те же мидии, только новое название звучало как-то благороднее, в авоську действительно оказалось удобно, и добыча полуфабриката для ужина заняла полчаса. Разумеется, теперь я не собирался есть их сырыми или тем более предлагать такое своей гостье, ибо приготовить моллюсков было совсем нетрудно. Надо просто немного почистить раковины от внешних наслоений ножом, а потом бросить в кипящую смесь двух третей пресной и одной трети морской воды. Естественно, что кипение тут же прекратится, а когда оно только-только начнется снова, мидии готовы. Тех, которые раскрылись, можно подавать к столу, а которые нет — это отходы.

Мои опасения, что старушка заболеет от первобытных условий жизни, оказались беспочвенными. Мало того, в молодости Екатерина Арнольдовна, по ее словам, часто ходила в походы, так что разводить костер у нее, например, получалось лучше, чем у меня. Да и с удочками она сидела довольно результативно. Но вот молодеть, как та крыса, не начала и через неделю островной жизни, и через две, и через три тоже. Разве что немного поправилась, то есть перестала так уж сильно напоминать мумию.
Я несколько раз сходил в Москву — в основном за продуктами, по определению отсутствующими на острове. И притащил ружье, так что теперь в нашем меню стала регулярно появляться птица. Кстати, выяснилось, что ее надо не только ощипывать перед употреблением, но и обжигать на открытом огне! Впрочем, все кулинарные работы соседка взвалила на себя, а мне оставалось только охотиться. По поводу чего однажды вечером Екатерина Арнольдовна попросила меня:
— Вадик, вас не затруднит принести из будущего калиевую селитру, серу, ацетон, мебельный нитролак и кофемолку, какую не жалко? Хочу попробовать сделать порох, а то патроны к ружью скоро кончатся. Насколько я понимаю, те, что в латунных гильзах, как раз снаряжены дымным? Оставьте штуки три, чтобы мне было с чем сравнивать.
— А вы не взорветесь?
— Молодой человек, я все же кандидат химических наук. И занималась почти тем же самым — под руководством Несмеянова делала искусственную черную икру. А тут черный порох, это даже проще.
— Так это вы изобрели то, что сейчас продается во всех магазинах?
— Надеюсь, вы не хотели меня оскорбить. Нет, наш продукт при желании можно было даже есть, в отличие от того, что продается сейчас, которое и нюхать-то противно.

В Москве я немного почитал про черный порох. Собственно, я и раньше подозревал, что кроме перечисленного соседкой для его производства требуется древесный уголь, причем лучше всего ольховый. А вот про ацетон и мебельный лак в прочитанных мной материалах почему-то не упоминалось. Но, в конце концов, Екатерине Арнольдовне виднее.
Уголь везде продавался только березовый, так что я купил ольховой щепы в магазине банных принадлежностей — обжечь ее без доступа воздуха будет нетрудно и на острове. И, попихав мешки с реактивами, банку лака, преобразователь из двенадцати в двести двадцать и две кофемолки в пару сумок, переместился на остров.
— А это зачем? — поинтересовалась дама, разглядывая пакет со щепой.
Я рассказал ей про уголь.
— Вы решили, что я уже в маразме и забыла про один из необходимых компонентов? Спасибо за заботу, но она лишняя. Во-первых, того, что вы принесли, все равно слишком мало, исходя из количества селитры и серы. А во-вторых, дерево, к которому привязан задний конец шнура, поддерживающего ваш тент, называется ольхой. И это не единственная ольха в радиусе пятидесяти метров от нашего костра.

Вечером дама рассказала мне, как со стороны выглядит поход в будущее и возвращение обратно. Оказывается, так: вот я сижу на площадке. И вдруг в какой-то момент я исчезаю, через пару секунд появляюсь снова, но уже в другой позе, а в моих руках оказываются сумки! То есть кольцо всегда возвращалось в тот же момент времени этого мира, в который его покинуло, плюс примерно две секунды. При путешествии в обратном направлении, судя по моим опытам с часами, происходило то же самое.
Кроме прикладной химии, готовки пищи и мытья посуды Екатерина Арнольдовна взяла на себя заботу о бывшей умирающей крысе, которая так и жила в клетке. И как-то раз поделилась со мной своими мыслями:
— Вадик, вы говорили, что она помолодела за неделю? Но ведь крыса живет года два, а человек — примерно восемьдесят. И раз он стареет в сорок раз медленнее, то, наверное, и молодеть должен так же? Тогда мне здесь еще сидеть и сидеть до появления первых результатов.
— Может, хотите устроить небольшой перерыв?
— Нет, не хочу. А хочу попросить вас при очередном визите в Москву взять с собой эту крысу и посмотреть, что с ней будет.
Бабушка как в воду смотрела — ничего хорошего с крысой не стало. Она почти сразу почувствовала себя плохо, а к вечеру умерла.

Глава 5
Теперь понятно, зачем нужен остров

Надо сказать, что смерть крысы основательно выбила меня из колеи. Ведь из нее следовало, что Екатерине Арнольдовне вообще нельзя возвращаться в родное время! И, значит, ответственность за ее жизнь и хотя бы минимальный комфорт лежит на мне. А на острове, между прочим, сейчас уже конец июля. Скоро наступит август, а там и до зимы недалеко. Вряд ли она будет как в Москве, но старушке, чтобы дать дуба, особых морозов и не потребуется. Тем более что сорок тысяч лет назад еще продолжался ледниковый период, и, значит, зима все-таки будет несколько холоднее, чем сейчас в Средиземноморье.
Проникнувшись этими соображениями, я сел соображать, какими финансовыми возможностями располагаю.
Итак, зарплата у меня без малого шестьдесят тысяч в месяц на руки. Плюс еще двадцать семь тысяч получаю за сдаваемую старую квартиру. На оплату коммунальных услуг и транспорт уходит около десяти тысяч. Плюс двадцать тысяч на еду. Нет, так не пойдет, тут пора начинать экономить. Одежда и обувь у меня есть, в ближайший год можно ничего не покупать. В общем, на обустройство острова и кормежку соседки остается как минимум пятьдесят тысяч, этого должно хватить. Кстати, она, похоже, сама догадалась, что в нашем времени произойдет с крысой, оттого и старается взвалить на себя побольше, чтобы не быть мне в тягость. Причем, кажется, иногда через силу. Ладно, подвел я итог невеселым размышлениям, с этим можно будет разобраться на острове, а пока следует купить хорошую бензопилу. Или для начала обойтись какой-нибудь дешевкой, которую будет не жалко сломать в процессе приобретения навыков обращения с ней? Пожалуй, так будет правильней, решил я.
В этот раз я приволок на остров генератор, бензопилу, двадцатилитровую канистру бензина, две фляжки с маслом, электрическую дисковую пилу «Интерскол» и набор столярного инструмента. Увидев все это богатство, Екатерина Арнольдовна без особой грусти в голосе констатировала:
— Если я не ошибаюсь, бедная крыса приказала нам долго жить. А какая тут будет зима, вы не знаете. Вряд ли очень холодная, но минусовые температуры не исключены. Вы собираетесь делать сруб?
Я облегченно вздохнул — кажется, соседка воспринимает свою судьбу философски.
— Не собираюсь, у меня же нет опыта, а времени мало. Да и тяжеловато мне будет одному таскать бревна.
— Не держите меня совсем уж за инвалида, — возразила соседка. — Как-то помочь я все же смогу.
— Извините за вынужденное хамство, Екатерина Арнольдовна, но я не знаю, что в вашем возрасте может случиться от попытки поднять бревно — грыжа или что-нибудь похуже. И знать этого не хочу. Поэтому мы начнем с того, что серьезно утеплим и укрепим вашу палатку. Сделаем вокруг нее навес вроде того, что прикрывает мою, только капитальный. Глядишь, потом и на мою палатку время останется.
Женщина, похоже, хотела что-то возразить, но сказала только:
— Поступайте как считаете нужным, Вадик. Только прошу все-таки не отказываться совсем от моей посильной помощи. Обещаю, что не буду пытаться делать ничего выходящего за пределы моих возможностей, и все будет хорошо. Особенно если вы в ближайший заход принесете на остров медикаментов, список я вам дам.

С палаткой все получилось неожиданно быстро, недели за две. Все тонкие прямые деревца в ближайших окрестностях нашего лагеря были спилены, и я превратил их в какое-то подобие реек. Из них мы собрали треугольный в плане каркас вокруг палатки. Потом я притащил из будущего пенопластовые листы и обшил ими каркас, а сверху натянул тарпаулин. Получилось сооружение, с виду похожее на то, в котором жил я, но без щелей и с дверью в закрытом переднем торце. В качестве обогревательного прибора там была установлена туристическая печка «Дымок». В общем, получился не навес над палаткой, как у меня, а маленький отапливаемый сарайчик, внутри которого она стояла. Кстати, уже не на земле, а на рубероиде, а внутри весь пол был застелен ковролином.
Потом точно такие же операции были произведены с моим жилищем — и, как оказалось, очень вовремя. Буквально на следующий день после окончания работ зарядили дожди. Сразу похолодало, теперь температура днем не дотягивала до двадцати градусов, а ночью иногда опускалась ниже десяти. Я притащил из будущего тушенки и всяких круп, и поначалу мы в основном сидели каждый в своей палатке, общаясь только за обедом и ужином.
Однако аппетит почему-то не пропал ни у меня, ни у соседки. И желание как-то проявить мышечную активность тоже. Я начал, не обращая внимания на дождь, валить деревья и при помощи лебедки подтаскивать стволы к лагерю, а Екатерина Арнольдовна занялась исследованием острова. После обеда она надевала резиновые сапоги и болоньевый плащ с капюшоном, брала палку и, прихрамывая, потихоньку удалялась в лес, возвращаясь примерно за час до ужина, чтобы успеть его приготовить. Ну а я, как уже говорилось, пилил деревья. И где-то в середине сентября допилился.
Когда работаешь бензопилой, ни холод, ни моросящий дождь как-то не чувствуется. Когда ворочаешь тяжеленное бревно, а потом тащишь его лебедкой — тоже. Но между этими событиями бывают перерывы, и в один из них я ухитрился простудиться. Причем здорово, уже на второй день температура подскочила до тридцати девяти с половиной, и Екатерина Арнольдовна, прослушав меня при помощи фонендоскопа, сказала, что сильно подозревает воспаление легких.
— Вадик, вам срочно надо в Москву, — подытожила она.
У меня от температуры путались мысли, но я помнил, что в Москву мне почему-то не надо. Блин, да почему же? А, кажется, сообразил…
— Екатерина Арнольдовна, всякий раз, возвращаясь в тот мир, я чувствую упадок сил, да вообще самочувствие всегда немного ухудшается. А в моем состоянии много может оказаться и не нужно, тогда что вы тут будете делать совсем одна? Нет уж, я точно помню, что принес сюда и шприцы, и антибиотики. Надеюсь, вы умеете делать уколы?
— Конечно, — кивнула соседка. — Тогда переворачивайтесь на живот, а я принесу все необходимое.

Дальнейшее я помню смутно. То есть видения-то были довольно яркие, но вот различить, где просто сны, где бред, а где реальность, получалось как-то не очень. Хорошо запомнилось, что за мной ухаживала какая-то необычайно красивая девушка, похожая на Екатерину Арнольдовну с фотографии в Судаке, но заметно моложе. Кажется, я признавался ей в любви. Но тут из леса выходил покойный дед с автоматом ППШ в руках и простым русским языком советовал идти известным маршрутом — мол, здесь тебе ничего не светит. Потом вообще начались какие-то летающие медузы, заполнившие палатку, а дальше все провалилось в темноту.
Однако я выкарабкался, причем пришел в себя довольно резко. Огляделся — лежу в палатке, вроде все как было. Приподнялся и сел — это получилось без особых усилий. Огляделся еще раз и обнаружил, что рядом с моим матрасом лежит матрас Екатерины Арнольдовны. Это что же, старушка не отходила от меня все время, пока я валялся без памяти?
Тут она зашла в палатку. Увы, никакого чуда с соседкой не случилось. Или, точнее, почти никакого. Она слегка поправилась и выглядела немного помолодевшей. Лицо смотрелось именно лицом, хоть и далеко не юным. Но, во всяком случае, это был не череп, обтянутый пергаментом, как в первый момент ее появления здесь. Впрочем, и сейчас я видел скорее результат умелого применения косметики, чем реальную картину. То есть в действительности вид соседки мог быть хуже кажущегося. И хромота ее никуда не исчезла, даже вроде стала чуть заметней. Парик несколько укоротился — наверное, обтрепался на концах, дама его и обрезала. Про фигуру ничего сказать не получалось, женщина была в мешковатом тренировочном костюме.
— О, Вадик, вы очнулись? Впрочем, что кризис прошел, было видно еще несколько часов назад. Как самочувствие?
Ее голос показался мне немного не тем, что я слышал раньше. Каким-то более старушечьим, что ли.
— Хорошо себя чувствую, только есть очень охота.
— Вам голубиного бульона или самого голубя тоже скушаете немного?
— Мне, пожалуйста, бульона. И всего голубя, при чем тут немножко? И еще чего-нибудь, если есть.
После обильной еды меня потянуло в сон, и я продрых до вечера, зато проснулся бодрым и абсолютно здоровым. Прогулялся до ближайших кустиков, потом умылся. На шум из своего сарайчика вышла соседка. На ней был плащ с капюшоном, хотя дождя вроде не наблюдалось.
— Вижу, вы совсем ожили? Это хорошо. Но надо провести еще одну лечебную процедуру, которая, как мне кажется, окончательно закрепит выздоровление. И не возражайте, я вас лечу уже почти неделю, так что опыт есть. Идите в свой дом, я подойду минут через пять.
Странно, но голос соседки снова показался мне каким-то не таким. Только теперь он был не старушечьим, а молодым и звонким.

Когда я делал освещение в своей палатке, то сделал его с запасом. Если включить все три светильника, то становилось даже светлее, чем днем. Сейчас горел только один, самый тусклый. Вечер еще не полностью вступил в свои права, да и чего мне здесь особенно разглядывать-то?
Зашла Екатерина Арнольдовна, причем сейчас она не хромала, но почему-то прятала лицо под капюшоном. Нагнулась к выключателю и врубила полный свет. Потом выпрямилась и одним движением скинула плащ. Под ним ничего не было.
Сказать, что я офигел — это значит ничего не сказать. Женщина была невероятно красива. Такие не встречались мне не только в журналах, но даже в мечтах. И в Интернете тоже.
Лукаво глянув на мою ошарашенную физиономию с отвисшей челюстью, она подняла руки и медленно повернулась, давая рассмотреть себя со всех сторон. Если бы я был способен офигеть еще больше, то, разумеется, обязательно так и поступил бы.
Тем временем соседка сделала два шага и села рядом со мной. Я молчал, впав в оцепенение от увиденного.
Не знаю, сколько мы сидели молча — минуту, пять или пятнадцать. Наконец Екатерина Арнольдовна с мечтательным выражением на лице спросила:
— Вадик, не подскажете, как называется столица Камбоджи?
— П… Пномпень, — с трудом выдавил я.
— Вот именно. А вы, наоборот — пень пнем! Подумать только, к нему пришла прекрасная юная девушка. Разделась, села рядом и уже черт знает сколько времени изо всех сил показывает, что готова на все по первому же намеку. А он мало того что вовсю хлопает ушами, так еще и руки спрятал за спину! Если мне не изменяет склероз, то во времена моей первой молодости юноши вели себя несколько иначе.
Тут она опустила взгляд и добавила:
— Кстати, независимо от ваших дальнейших планов, плавки я все-таки рекомендую снять. А то ведь они сейчас лопнут спереди, и мне же их зашивать придется.

Я, конечно, в свои двадцать девять лет не был мальчиком. И даже успел почти три года побыть в законном браке, пока жене не надоело ждать, когда же помрет мой дед — такое впечатление, что она женила меня на себе исключительно из-за его квартиры. Учитывая, что ему тогда было всего девяносто шесть лет, то понятно, что супругу ждал жестокий облом. Увидев, как на своем девяносто девятом дне рождения он выпил лишнего и пустился вприсядку, она, видимо, решила, что дед будет жить вечно, после чего подала на развод. Да и до нее, и после женщины у меня были в достаточных количествах. Так вот, ни с одной из них мне даже отдаленно не было так хорошо, как с Катей!
Когда мы немного перевели дух после бурного первого раза, я спросил, любуясь ее безупречным телом:
— Как это ты так резко помолодела всего за неделю? Тебе сейчас ни за что не дашь больше двадцати пяти лет.
— Неужели я выгляжу такой старухой? — притворно огорчилась Катя. — Но все равно мог бы в порядке комплимента сказать «восемнадцати». Или даже «шестнадцати», я бы не обиделась. А изменения начались уже через неделю здешней жизни. Просто я старалась их тебе не показывать. Сначала было страшно — а вдруг все на этом закончится? Потом начали сходить шрамы, и я поняла, что это всерьез. Вот здесь был шрам от аппендицита. Никаких следов, только он сильно чесался, пока исчезал. И, похоже, удаленный аппендикс снова отрос, потому что внутри тоже чесалось. Я продолжала скрываться, но теперь уже из других соображений. Ведь если бы ты наблюдал все эти медленные изменения, то не был бы так потрясен, увидев окончательный результат. А мне очень хотелось произвести на тебя впечатление. И ведь получилось же, а? Впрочем, мою задачу сильно облегчила твоя выдающаяся невнимательность. Ну надо же быть до такой степени слепым! Может, сходишь к окулисту, когда будешь в Москве?
Я молчал, улыбаясь. Теперь мне казалось, что на самом деле я все видел, но ничего не говорил, потому что боялся сглазить. Катя же продолжала:
— Кажется, у меня исчезло еще одно полученное в молодости повреждение организма. Ведь я же не могла иметь детей из-за неудачного аборта. И раз их не было там, то пусть они будут здесь! Ты уже понял, на что тебе намекают, или мне разъяснить по пунктам? Куда убрал руку? Положи обратно, где лежала, и давай наконец вновь займемся делом, а не болтовней. Чего тебе, между прочим, хочется ничуть не меньше, чем мне.

Глава 6
Возможности расширяются

Способность соображать вернулась ко мне через день после выздоровления. До этого я мог только любоваться на Катю — причем, кажется, с довольно глупым видом. За это время произошел переезд. Мы единогласно решили, что жить порознь нам теперь ни к чему. Ночами уже холодно, и надо либо в три часа просыпаться и подбрасывать дров в печку, либо плюнуть на это дело и вставать с утра в дрожащем виде, либо просто спать вдвоем в одном спальнике. Естественно, восторжествовал последний вариант, и Катины вещи были перенесены в мое жилище как более просторное. Бывший ее сарайчик мы решили превратить в склад. Вот тут ко мне вернулись мыслительные способности, и я начал ими пользоваться.
Итак, ответ на вопрос, зачем мне этот остров в придачу со всем миром, более не является тайной. Он предельно ясен — здесь живет самая прекрасная женщина на свете. Причем она не чья-нибудь, а моя! А отсюда в числе прочего следует, что жить она должна хорошо. Значит, пора начинать строить нормальный дом. Начать же следует с того, что я собирался сделать давно, да все как-то не доходили руки — определить предельную грузоподъемность кольца. Во исполнение каковой задачи я отправился в Москву, где заказал доставку на дом двенадцати сорокакилограммовых мешков цемента.
Увы, результат не потрясал воображение. Три мешка перенеслись без всякого труда, а вот четыре — буквально на грани возможностей. Только через полчаса после финиша я более или менее пришел в себя, испугав при этом Катю. Самочувствие до вечера было поганым, мы даже не стали предаваться нашим обычным занятиям, а просто уснули. И возможность перемещаться восстановилась только на пятый день. Обычно же ей хватало двадцати часов в прошлом и двух с половиной суток в будущем. В общем, Катя взяла с меня слово, что более чем по сто тридцать кило за раз я таскать не буду, дабы не надорваться. То есть планы построить кирпичный дом накрывались медным тазом. Ничего, в деревянном тоже очень неплохо, решил я и сел изучать литературу по дачному домостроению.
Тем временем в Москве наступила осень, а на острове зима. Как и ожидалось, она была довольно мягкой — примерно как конец ноября в столице. То есть температура держалась где-то вблизи нуля, иногда шел снег, потом он превращался в дождь. Примерно неделю продолжались морозы, ночью доходящие аж до минус пяти градусов. Но в моем сарайчике было достаточно тепло, печка справлялась, только пришлось нарастить трубу для улучшения тяги. Потом морозы кончились, и снова началась слякоть.
Впрочем, в одном погода существенно отличалась от московской — на острове почти постоянно дули сильные ветры, в основном с востока. Пару раз разыгрывались самые настоящие штормы.
Все заботы по добыче пропитания взяла на себя Катя. Она сидела с удочкой на берегу, иногда брала ружье и шла подстрелить очередного голубя. Вовремя любимая озаботилась изготовлением пороха, дедовские патроны уже почти кончились, а получить лицензию на покупку гладкоствола оказалось более муторным занятием, чем это мне представлялось. Раньше чем через неделю по московскому времени ее у меня не будет, а может, уйдут и все две. Но Катин порох оказался ничуть не хуже заводского, а капсюли и дробь продавались без всякой лицензии. Жил же я по расписанию «две недели на острове — три или четыре дня в Москве».
Увидев, как я все тащу и тащу материалы и инструменты для постройки дома, Катя поинтересовалась:
— Вадик, а ты не обнищаешь с такими-то тратами? Это я не к тому, что надо экономить. У меня тоже есть деньги, и немало, просто я старалась этого не афишировать. Максим перед смертью отдал мне почти все, что у него было. А зачем оно теперь там? В общем, в ближайший заход зайди ко мне и возьми. И «Зингер» мой захвати, а то надоело уже на руках шить.

За то время, что Катя жила на острове, я несколько раз бывал у нее в квартире — поливал цветы. Ну и вообще смотрел, не залез ли туда кто в отсутствие хозяйки. Если же кто-то заинтересуется, куда она делась, то следовало говорить, что Екатерина Арнольдовна уехала в какую-то деревню в Вологодской области — у меня было даже записано, в какую именно. К живущему там православному экстрасенсу шестого уровня постижения, который якобы способен излечить от любой болезни.
— Он действительно есть, и я там была, — пояснила Катя. — Провожала подругу, которая боялась ехать туда одна. Шарлатан шарлатаном, подруге лучше не стало, только деньги зря потратила. Впрочем, немного.
Так вот, в нижнем ящике не то серванта, не то комода нашелся пакет — как и обещала Катя. А в нем — восемьсот пятьдесят тысяч рублей и какие-то золотые безделушки вроде браслетов и сережек. Многие были с камнями, ценность которых я не мог определить даже приблизительно из-за полной неграмотности в этом вопросе. А я-то еще пытался всучить ей продукты на какие-то копейки дешевле, чем они обошлись мне!
«Зингер» оказался еще дореволюционным, но к нему был приделан мотор с педалью. Я перенес швейную машину к себе и отправился выполнять Катин заказ — то есть купить ей мощную пневматическую винтовку.
Охота с ружьем получалась не очень эффективной — за один заход можно было добыть всего одну птицу. От грохота выстрела они, похоже, все улетали с острова, а возвращались только на следующий день. Или это прилетали другие, точно мы пока не знали. Вот Катя и попросила пневматичку — авось ее выстрелы не будут так пугать пернатых.

Подходящая винтовка нашлась не очень далеко от дома — в магазине неподалеку от площади Гагарина. Она называлась «Хатсан-65бт» и, по словам продавца, являлась одной из самых мощных пневматических винтовок на российском рынке. Продавец уверял, что она легко пробивает оцинкованное ведро, а стрелять ворон из нее можно на дистанции до ста метров. К тому же она была десятизарядной, а одной закачки баллона хватало на шестьдесят выстрелов. Правда, и стоила она дороже многих нормальных ружей, но они не очень подходили для нашего острова, да и покупать их я пока не имел права. Так что я приобрел винтовку, насос к ней и пять коробочек пуль. Продавец был столь любезен, что показал мне, какую планку надо отвернуть, дабы добраться до винта, регулирующего мощность выстрела, а то сейчас она установлена на минимум, согласно требованию закона.
В этом же магазине нашлась походная баня в полной комплектации, то есть с печкой. Не хватало только камней, но на моем острове они дефицитом не были. А то ведь с наступлением холодов приходилось греть воду для мытья на двух поставленных рядом маленьких туристических печках. Это было и долго, и неудобно.
Вернувшись на остров, я приступил к изготовлению нормальной циркулярки. Почему я начал делать это там, а не в Москве?
Даже до появления на острове соседки я старался побольше работ производить там, потому как времени все равно было некуда девать, а уж сейчас — и подавно. Сидеть в Москве, когда все можно сделать на острове и Катя будет рядом? На такие подвиги меня совершенно не тянуло, тем более что все необходимые и даже не очень инструменты в прошлом уже имелись.
Циркулярку я сделал из дисковой пилы, освободив ее мотор от всего лишнего и привернув к дюралевому листу с прорезью для диска. Потом водрузил все это на массивный стол, сделал над ним навес от дождя и снега, а спереди и сзади вкопал в землю П-образные стойки с рольгангами, сделанными из водопроводных труб, чтобы удобно было пилить длинные и тяжелые брусья. Потому как в силу весовых ограничений переноса пиломатериалы придется заготавливать на месте.
Когда моя пила заработала, Катя пришла в восторг и заявила, что сдачу в эксплуатацию подобного чуда техники надо отметить торжественным ужином. Мол, она знает, как по-особенному приготовить мидий, так что сейчас ими займется, а я пусть пока разведу большой костер.
И начала раздеваться.
— Ты что, собралась нырять за ними? — испугался я. — Сейчас же ноль градусов, того и гляди пойдет не то снег, не то дождь.
— Разумеется, сами они на берег почему-то не вылезают. Да не волнуйся ты, я закаленная, с шестьдесят восьмого года и аж по девяносто пятый регулярно в проруби купалась! К тому же у меня есть робкая надежда, что некий прекрасный юноша не даст окончательно замерзнуть бедной старушке, когда она, вся дрожа, выйдет из пены морской.
Пока она это говорила, процесс раздевания был закончен — естественно, полностью. Катя схватила нож, авоську и бегом кинулась к бухте. Прыгнула, без брызг вошла в воду, а я начал стаскивать в кучу обрезки лесопильной деятельности.
Когда Катя вылезла и, стуча зубами, прибежала к палатке, костер уже вовсю горел. Она попыталась устроиться поближе к огню, но я без разговоров сгреб свое бледно-синее сокровище в охапку, внес в палатку, сгрузил на спальный мешок и, взяв махровое полотенце, начал изо всех сил ее растирать.
— Ох, — стонала Катя, не пытаясь, впрочем, мне как-то препятствовать, — извращенец! Я-то, глупая, надеялась, что ты будешь греть меня несколько иным способом.
— Иным тоже буду, но сначала надо этим, так что терпи.
Впрочем, первым не вытерпел я. Эта чертовка ухитрялась под моим полотенцем принимать столь соблазнительные позы, что я не выдержал и, не доведя процесс растирания до конца, отшвырнул полотенце, скинул рубашку, выпрыгнул из джинсов и начал согревать ее именно так, как она и хотела. Причем, что удивительно, эффект оказался даже лучше, чем от полотенца.
Потом я оделся, Катя накинула на плечи армейскую плащ-палатку, и мы вылезли к костру.
— Не замерзнешь? — на всякий случай поинтересовался я.
— Согреешь! — безапелляционно заявила дама. — Зачем зря стараться, надевать что-то, если его все равно с минуты на минуту придется снимать?
И, вывалив десятка два мидий на стальной противень, поставила его на угли. Скоро от ракушек пошел пар, и их створки начали раскрываться. Немного подождав, пока они подрумянятся, Катя сняла поднос с углей, стряхнула с него мидий в большую миску и сообщила:
— Кушать подано, мой принц.
Действительно, приготовленные таким образом мидии оказались куда вкуснее, чем вареные. Они были быстро съедены, я подбросил в догорающий костер несколько поленьев, чтобы было на чем готовить следующую порцию, и мы полезли в палатку «греться».
В общем, торжественный ужин удался — и мидий, и дров, и сил хватило как раз на три сеанса.

Потом начались трудовые будни. Я прикинул, что в наших условиях проще всего будет построить каркасно-щитовой дом. Для изготовления сруба, например, пилить потребуется меньше, но зато придется не только таскать, но и поднимать наверх весьма тяжелые бревна, тем более что толком высушить их у нас не будет времени. Доски же могут неплохо высохнуть за два месяца. Брусьям, пожалуй, этого будет мало, но ведь дерево при сушке съеживается только в ширину, а длина остается практически неизменной. Правда, оставался еще один вопрос. Ведь каркасный дом довольно легкий, и, если его просто поставить на фундамент, то первый же приличный ураган сдует наше жилище к чертям. Не хотелось бы уподобляться девочке Элли из сказки Волкова, тем более что никакой волшебной страны поблизости нет. Поэтому я в четыре захода перенес на остров четыре стальных трубы, к которым с одной стороны приварил нечто вроде винтовых лопастей. Как приварил? Но ведь генератор, что давно работает на острове, инверторный. А это значит, что к нему можно спокойно подключать инверторный же сварочный аппарат, который у меня имелся еще до эпопеи с походами в прошлое. В общем, фундамент нашего дома будет комбинированным — по углам четыре винтовые сваи, они же основа каркаса, а по периметру — канава, наполненная камнями и залитая бетоном.
Должен сказать, что лесопильная работа — она не только тяжелая, но и нудная. Если бы не Катя, мне надоело бы корячиться через неделю. Однако моя женщина оказалась неутомимой не только в постели, но и в таскании бревен. Глядя на нее, я тоже работал с энтузиазмом, тем более что она в процессе нашего лесоповала ухитрялась выглядеть донельзя сексуально. А когда я спросил ее, следует ли так напрягаться, то в ответ услышал:
— Да ну, ерунда. Не держи меня за тургеневскую барышню, я у тебя сильная. К тому же преобразования организма еще не закончились, так что мне нужно не только усиленное питание, но хорошая мышечная нагрузка.
— А с чего ты решила, что они еще продолжаются? По-моему, хорошеть дальше тебе просто некуда.
— Вадик, нельзя быть таким пессимистом. Откуда взял, что некуда? Очень даже есть куда! Вот ты, например, и то продолжаешь хорошеть. Появившись на острове первый раз, я увидела какую-то бледную немочь, а сейчас только глянь на себя! Фигура как у Чака Норриса в его лучшие годы. Но вообще-то я имела в виду несколько иное. Ведь когда-то, настолько давно, что уже еле помню те древние времена, я была девушкой. И до сих пор ею не стала, если ты обратил внимание. А это ведь тоже, если подойти к вопросу формально, было повреждение организма.
— Да как же оно может восстановиться, если мы чуть ли не каждый день изо всех сил ему мешаем? — удивился я.
— Как только начнутся первые признаки, я почувствую. И тогда какое-то время нам придется ограничиваться… хм… платоническими ласками. Зато потом я наконец-то смогу отдать свою невинность любимому, а не какому-то старому козлу, как в первый раз!
— А если ничего восстанавливаться не будет?
— Значит, не придется делать перерыв, что тоже очень неплохо. Ну как, взяли?
И Катя нагнулась к очередному бревну. Причем из всех возможных углов подхода к объекту она выбрала тот, при котором мне открывался наиболее интересный вид в вырезе ее футболки.

К началу апреля все пиломатериалы для будущего дома были заготовлены, причем первые доски сушились уже почти три месяца. Сначала мы вырыли неглубокую квадратную канаву, ввинтили по ее углам четыре сваи, а потом долго таскали камни из бухты. Я доставил из Москвы небольшую бетономешалку. Она весила всего семьдесят пять кило, так что в комплекте с ней прошел еще и мешок цемента в дополнение к двенадцати уже имеющимся. И мы начали заливать фундамент. Не дожидаясь, пока он окончательно схватится, положили нижнюю обвязку из брусьев двести на двести, потом верхнюю. Можно было приступать к сборке каркаса, но Катя вдруг трагическим голосом сообщила:
— Милый, случилось то страшное, о чем я недавно предупреждала. Теперь несколько дней меня можно будет трогать только руками. Наверное, еще и губами тоже, языком и прочими частями тела, кроме самой важной. Как же мы теперь жить-то будем?
— Вечером посмотрим, — легкомысленно отмахнулся я. — Переживем, ведь не в первый раз.
И мы начали крепить очередную балку.
Дом был задуман небольшим — пять на пять метров без мансарды, а только с низким чердаком. И простейшей планировки — одна большая комната и маленькая кухонька, для которой уже был приобретен двухконфорочный примус. От разделения внутреннего пространства на две комнаты мы единогласно отказались еще на стадии проектирования. А заодно, чтобы потом не мучиться раздумьями, от двух кроватей и даже двух одеял на одной кровати. Я заикнулся было о посудомоечной и стиральной машинах, потому как Катя не давала мне ни стирать, ни мыть посуду. Но любимая решительно заявила, что она прекрасно справится и так, а и деньгам, и, главное, доступному для переноса весу можно найти гораздо лучшее применение. Например, зимние штормы уже кончились, и пора подумать о чем-нибудь плавающем лучше надувного матраса.
Но этому еще не пришел черед, мы продолжали собирать каркас. И вот, когда одним прекрасным вечером он был закончен, Катя, вытерев пот со лба и ухитрившись сделать это так, что от такого простого вроде бы движения расстегнулись сразу три пуговицы на рубашке, поведала мне, старательно изображая смущение:
— Вадик, наш вынужденный целибат кончился. Сразу после ужина ты можешь дать волю своим… э-э-э… высоким устремлениям. Только умоляю, будь со мною нежен, мне страшно. Я же точно помню, что в первый раз обязательно должно быть очень страшно!
Тут Катя слегка вышла из роли и послала мне призывный взгляд.
Еще пять минут назад я чувствовал зверский голод, но сейчас решил, что ужин может и подождать. В конце концов, для него и завтра будет не поздно. Однако вовремя сообразил, что Катя, наверное, хочет есть не меньше меня, так что придется немного попридержать рвущиеся наружу инстинкты. Поэтому я только сказал:
— Любимая, а у меня для тебя тоже есть сюрприз. Время восстановления кольца начало уменьшаться. Теперь ему хватает четырех часов здесь и полутора суток там, причем процесс продолжается. Думаю, скоро ты сможешь хоть и на короткое время, но все же снова посещать тот мир. Ведь умершая крыса забеспокоилась не сразу, а только через полчаса. А возвращение молодости у тебя действительно заняло в сорок раз больше времени, чем у нее. Значит, есть надежда, что и все остальное пойдет так же. То есть у тебя будет порядка суток в Москве до того, как процесс омоложения пойдет вспять. Еще немного, и время восстановления станет таким, а потом, надеюсь, еще меньше. Вот только проверить на крысах мы этого не сможем. Будешь рисковать?
— Обязательно! — просияла Катя, шагнула ко мне, обняла и нежно прошептала в ухо: — Милый, а ты не очень обидишься, если ужин будет чуть попозже? Мне просто необходимо немедленно показать, как я тебе благодарна за все, что ты для меня делаешь.

Глава 7
Население растет, но пока за счет иммигрантов

Параллельно со всем вышеперечисленным я продолжал исследования свойств кольца. Так, недавно выяснилось, что поворачивать для перехода его необязательно — достаточно просто представить себе те ощущения, которые возникали при повороте. Кроме того, оказалось, что место старта в будущем может быть где угодно. Во всяком случае, один раз я отправился на остров из гостиницы в Дубне, куда меня загнали в командировку. А вот из прошлого можно было отправляться только с поляны, куда кольцо выкинуло меня в первый раз. И соответственно возвращаться только туда.
Вскоре я купил разборный надувной катамаран «Валдай-6» и приволок его на остров.
— Это на таком Кулик с товарищами пересек Индийский океан, а недавно и вовсе отправился вокруг света? — поинтересовалась Катя, разбирая свертки.
— Нет, у него он был несколько больше. Но конструкция практически та же самая, ее только нужно слегка доработать.
«Валдай» имел довольно слабый каркас, ведь в его инструкции было ясно написано, что он предназначен для путешествий по рекам не более какой-то там категории сложности и по спокойным озерам недалеко от берега. Однако его двухкамерные поплавки были рассчитаны на гораздо большее, и я сел проектировать усиление каркаса. Собственно, оно должно было свестись к изготовлению еще одного, только заметно прочнее и не из дюраля, а из дуба. После чего следовало независимо прикрепить второй каркас к поплавкам, а потом для гарантии связать их вместе. И, разумеется, снабдить плавсредство мачтой, рулями, швертами, транцем для установки подвесного мотора и хоть каким-нибудь подобием каюты. Хотя бы навесом от дождя и солнца на корме.
Однако для хоть сколько-нибудь далекого плавания следовало получше вооружиться. Так как лицензия у меня уже появилась, то я отправился по охотничьим магазинам. Сначала была мысль купить «Сайгу» из-за ее сходства с «калашниковым», но потом она отступила. Хоть я не спец-оружейник, но инженерная интуиция однозначно говорила мне, что оружие, разработанное под один патрон, вряд ли будет столь же хорошо работать с принципиально другим. Нет уж, лучше покупать то, что было изначально задумано под цилиндрическую гильзу с рантом, подумал я и приобрел помповый «Винчестер-1300». И кроме того, занялся патронами для нагана.
Первым делом я их от души прокипятил, чтобы не начали взрываться в руках, а потом долго пытался придумать, как бы вытащить пули, не попортив гильз. Когда в результате экспериментов уже третья гильза ушла в отходы, я догадался глянуть в Гугле и обнаружил, что те самые гильзы продаются в интернет-магазине, торгующем всяким снаряжением для страйкболистов и реконструкторов. Правда, стоили они там по пятьдесят рублей штука, но, в конце концов, это были не такие уж большие деньги.
Так что теперь мы с Катей были не так уж плохо вооружены — наган, пневматическая винтовка и два ружья двенадцатого калибра. Да плюс еще ТТ, для которого я тоже купил три десятка гильз, но пока не снаряжал их.

Несколько дубов нашлись метрах в трехстах от нашего лагеря. Мы выбрали один не очень большой, спилили его, лишили веток и при помощи бензопилы распустили на брусья, которые потом два дня перетаскивали к домику, рядом с которым решили устроить верфь. Сушить дерево необходимости не было — в воде оно все равно намокнет. Так что я приступил к изготовлению усиленного каркаса для нашего корабля, а Катя занялась огородом. Ведь уже начался май, и пора было сажать хоть что-нибудь, дабы потом не покупать нитратные кабачки в московских магазинах.
За две недели я полностью собрал каркас со всеми навесами, а Катя при минимальной помощи с моей стороны не только вскопала и засадила четыре сотки, но и сшила треугольный парус — для начала мы решили обойтись одним гротом. Наконец я доставил на остров мотор — четырехтактную пятисильную «Хонду». Да, этот движок был дороговат и тяжеловат по сравнению с многими аналогами, но зато мало жрал. И вроде как должен быть весьма надежным.
Наш остров, если смотреть на него сверху, был похож на запятую. Гора-точка посередине, а сбоку хвостик, своим изгибом образующий бухту. Так вот, нормально выбраться на берег можно было только в ней — во всех остальных местах берега обрывались в море почти отвесно. Бухта имела размер примерно сто пятьдесят на двести метров, а вход в нее был тридцатиметровой ширины и смотрел на восток. Вот, значит, в конце мая наш корабль и был торжественно спущен на воду. Почти весь день мы развлекались, плавая вдоль и поперек бухты, пока я не почувствовал, что могу хоть как-то управлять катамараном. Разумеется, все происходило на моторной тяге, возиться с парусом было еще рано. Для этого требовалось подождать восточного ветра, чтобы отойти от острова на моторе, а возвращаться под парусом и как раз в бухту.
Вечером был торжественный ужин с шампанским, посвященный рождению нашего морского флота. Вообще-то по традиции требовалось разбить бутылку о борт корабля, но нам обоим было жалко. Во-первых, шампанское — не так уж часто его приходилось пробовать на острове. Если быть точным, то до этого раза вообще никогда. А во-вторых, жалко было катамаран. При желании той бутылкой его можно было расколотить в щепки, и вряд ли с ней что-нибудь стало бы.
Катя подняла было кружку, чтобы сказать первый тост, но вдруг поставила ее на землю.
— Мы с тобой недоумки, — объяснила она. — Ну, может, ты и не совсем, но я — вне всякого сомнения. Как он будет называться? Про имя-то мы забыли. Думай быстрее, пока из шампанского весь газ не вышел.
— «Екатерина»! — выпалил я.
— Не годится, он у нас мужского рода. Свое имя тоже не предлагай, а то вдруг я в порыве страсти крикну «Вадик, глубже!», а ты подумаешь, что это относится к катамарану.
— Тогда «Катран».
— Черноморская акула-собака? А что, вроде ничего. Итак, нарекаем корабль «Катраном»! Пусть он долго плавает по всем окрестным морям и никогда не тонет. Пьем до дна и сразу наливаем по новой!

К началу июня, когда на огороде вовсю поперли ростки, я научился более или менее обращаться с парусом. Во всяком случае, теперь под ним мне была доступна примерно половина направлений — или совсем немного больше. Мы уже начали задумываться, не дополнить ли парусное вооружение стакселем, но тут нашлись более важные дела.
Время восстановления работоспособности кольца уменьшилось до шестнадцати часов в будущем, но на этом застыло. В последние три раза никакой разницы вообще не чувствовалось, и я сообщил об этом Кате.
— Не передумал брать меня с собой? — спросила любимая. — Я — нет, говорю сразу. Тогда, наверное, завтра отправимся?
— А что ты собираешься там делать, если не секрет?
— В первый раз — ничего. Зайду к себе, посижу в Интернете, возьму кое-какие мелочи. Надо же убедиться, насколько такой заход безопасен.
— В случае чего я смогу переместить тебя на остров и через восемь часов.
— Как Максим, когда поспешил и кольцо у него перестало работать?
— Да. Честно тебе говорю, что мне остаться на всю жизнь здесь, но с тобой, будет гораздо лучше, чем там, но без тебя.
— Ладно, будем надеяться, что таких подвигов не потребуется.

Перед совместным походом в будущее я здорово волновался. А вдруг Катя сразу умрет? Однако когда мы сели по центру поляны, она была спокойна хотя бы внешне.
Миг — и мы в моей квартире. Катя неуверенно встала и огляделась.
— Каким все кажется маленьким! Вставай, пошли ко мне. И, пожалуйста, не отходи от меня далеко, а то мне как-то непривычно оставаться одной в таком огромном мире. Это ведь не наш остров, на котором мы уже знаем чуть ли не каждое дерево.
— Никуда я не уйду, здесь сегодня суббота.

В момент переноса в Москве было шесть часов утра. До часа дня Катя чувствовала себя нормально. А вот потом, хоть она поначалу и все отрицала, с ней явно начало твориться что-то не то. К четырем часам моя женщина призналась, что ей действительно нехорошо. Впрочем, это было прекрасно видно и без всяких признаний. Ее лицо посерело, на коже выступили капельки пота.
Я потрогал кольцо — чуть теплое. В принципе, наверное, оно нас перенесет. Как в свое время вернуло деда в его родное время, но потом отказалось работать.
После шести вечера ее сердце начало биться с какими-то перебоями.
— Не обращай внимания, это обычная аритмия, — слабо улыбнулась Катя. — После семидесяти она у меня была, считай, постоянно. И не убирай руки — мне в самом деле легче, когда ты меня обнимаешь.
Меня, прямо скажем, немного трясло. Может, уже пора рвать назад, наплевав, что придется навсегда там и остаться? Ведь Катя, по ней ясно видно, решила держаться до последнего. Наверное, думает — я буду хоть и подсознательно, но все же обвинять ее в том, что дорога в будущее закрыта. Да когда же это проклятое кольцо потеплеет еще хоть чуть-чуть?!
Поначалу мне показалось, что это галлюцинация, вызванная исступленным желанием как можно быстрее вернуть любимую в безопасное место. Но нет, кольцо потеплело как-то уж очень явственно. Сейчас оно казалось даже чуть горячее, чем было во все прошлые разы перед переносами.
— Милая, все готово! — Я схватил ее за руки. И тут же непроизвольно дал команду на перенос.
Мы упали на траву — Катя снизу, я на нее. Ведь она сидела на стуле, а я стоял, наклонившись к ней. Так как в спешке никаких специальных мер принято не было, то вся ее одежда осталась в двадцать первом веке.
— Ну вот, — расстроенно протянула моя женщина, — такие хорошие были сережки! Специально ведь нацепила — думала, что тебе понравится.
— Да хрен с ними, они же никуда не делись! Как ты себя чувствуешь?
Я схватил ее за запястье и нашел пульс. Сердце билось ровно.
— Нормально. Сама удивляюсь, но нормально. И дышится-то как легко! Как будто вышла из курилки на свежий воздух. Вот только почему-то спать хочется. Пойдем домой, а?
— Не дергайся, я отнесу. Да не надорвусь, что ты волнуешься? Как будто в первый раз тебя тащить придется.
— Я же тяжелая, — счастливо улыбнулась женщина. Немного повозилась, поудобнее устраиваясь у меня на руках, и заснула.
Все время, пока она спала, то есть часа четыре, я сидел у кровати. Но, кажется, это действительно был здоровый сон, а не забытье.
Наконец Катя открыла глаза. С удовольствием потянулась, потом откинула одеяло и начала было:
— Иди сю… хотя стоп.
Она встала.
— Все забываю тебе сказать, чтобы ты принес сюда большое зеркало из моей прихожей. Значит, хоть ты у нас и невнимательный, пока придется довериться твоему мнению. Хорошенько осмотри меня — все ли в порядке? А то вдруг я уже начала стареть обратно. Милый, тебе же сказали «осмотри». Ты что, видишь руками? Успеешь еще налапаться, никуда я не денусь. Пошли на улицу, там светлее.

Зеркало, разумеется, я принес этим же вечером. Уже через неделю Катя заявила, что уверена — посещение будущего на ее здоровье никак не сказалось, но согласилась на всякий случай подождать еще две недели, прежде чем снова отправляться туда. Тем более что новое свойство кольца никуда не исчезло — стоило только напрячься, и оно начинало теплеть гораздо быстрее, чем обычно. Теперь, наверное, я в случае необходимости смогу вернуть Катю на остров и через пару часов после переноса, а уж через четыре — наверняка.
— А все-таки что тебе там так сильно понадобилось? — поинтересовался я.
— Не что, а кто. Моя школьная подруга, она детский хирург. А то ведь когда-нибудь твои неустанные труды увенчаются успехом, а из меня врач, скажем прямо, весьма средний. Ксюха же — специалист высочайшего класса, сейчас таких не делают. Я с ней уже списалась и сообщила, что нашла настоящего экстрасенса, не чета тому, к которому мы с ней ездили под Вологду. Мол, омолаживает только так, на счет раз, и берет совсем недорого. Обещала на днях зайти и показаться. Вот только, наверное, придется захватить сюда и одного ее знакомого. Собственно, и моего тоже, из нашего класса в живых остались только мы трое. Потому как иначе она быстро окажется в нашей постели, шлюховатость всегда была ее отличительной чертой. А с Пашей у них, кажется, даже был роман, так что пусть он тут и отвлекает ее от моего мужчины. Или у тебя по этому вопросу какое-то другое мнение?
Вообще-то воображение у меня довольно богатое. Я представил себе, как в самый ответственный момент между мной и Катей вдруг лезет какая-то старуха, и содрогнулся. Впрочем, если даже не старуха, то все равно ничего хорошего.

Катина подруга жила примерно в полукилометре от метро «Юго-западная», мы прошли это расстояние минут за пять-шесть. Поднялись на четвертый этаж, позвонили. Нам открыла низенькая и полная почти до шарообразности старушка. Из квартиры пахнуло специфическим запахом бесприютной старости — лекарства, еще что-то там…
В прихожей царила полутьма.
— Лампочка перегорела, — виновато сказала подруга, — а заменить некому.
Да уж, какие там лампочки! Бабка и ходила-то с большим трудом, переваливаясь как утка. Причем она мне явно кого-то напоминала. Вскоре я сообразил, кого именно — королеву Викторию в ее последние годы. Вот если бы она прожила еще лет пять, то выглядела бы примерно так.
В комнате было светлее. Катя огляделась, потом скинула пальто и шапку прямо на диван, оставшись в обтягивающей водолазке и узких джинсах. У старухи подкосились ноги, я еле успел подставить стул.
— К-катюша, ты ли это? — пролепетала она. — Нет, не может быть! Вы, наверное, ее внучка.
— Ксения Сергеевна, вы совсем рехнулись на старости лет? — осведомилась Катя. — Ксюха, не пори ерунды! Какая еще внучка, когда у меня детей не было и быть не могло, ты это отлично знаешь! Да не плачь ты, я сейчас тебе все расскажу! Что?! Хватит, всего у тебя хватит. Я даже боюсь, как бы кое-чего слишком много не оказалось. Поэтому сразу предупреждаю — как увижу, что ты Вадику глазки строишь, мигом сверну шею и со скалы сброшу в море. Я серьезно, у нас там с этим просто. Успокоилась? Вот и ладушки, теперь слушай.

Минут за сорок любимой удалось убедить подругу, что это она своей собственной персоной, а не галлюцинация и не мифическая внучка. Ну и немного рассказать по остров.
— Только учти, что это дорога в один конец. Сюда если даже получится заглянуть, то совсем ненадолго, — закончила Катя.
— Ой, Катюша, да как будто меня здесь дорога во много концов ожидает, — вздохнула Ксения. — Разумеется, я согласна. Вот только… ты говорила, что и Пашу тоже можно взять туда? Тогда его первого, он совсем плох, а я вроде пока еще держусь.
— Выйти из квартиры он сможет? — поинтересовался я.
— Не знаю… пожалуй, что нет. А что, для этого надо куда-то ехать?
— Желательно. Потому как вернуться я смогу только в то же самое место и в то же самое время, откуда ушел. То есть в пустую квартиру, где только что был хозяин. И что мне отвечать, если кто-нибудь поинтересуется, куда он делся?
— Молодой человек, Паша живет в пятиэтажке. В подъезде никаких консьержек, просто кодовый замок. Ключ от его квартиры я вам дам. Никого вы там не встретите. И, наверное, никто и не хватится Паши, разве что когда задолженность по квартплате превысит предел терпения ЖЭКа, или как там сейчас называется эта контора. Я ему сейчас позвоню, и вы поедете. А меня уж потом заберете, ради такого случая смогу и доковылять куда надо.

Катю я отправил на остров прямо из квартиры ее подруги. Потом вернулся, посидел с бабушкой, которая только сейчас, увидев исчезновение Кати, окончательно поверила, что это не мистификация. А потом за сорок минут доехал до Беляево, где жил Паша. Этот не впадал в истерику, а просто спросил, что от него требуется. Он получил ответ «ничего», сразу после которого оказался на острове. Мы с Катей под ручки отвели его в бывшую нашу палатку и пообещали, что Ксения Сергеевна прибудет поздним вечером.
Вот так население нашего острова в один прекрасный летний день взяло и удвоилось.

Глава 8
Братья по разуму — кто они?

Первая проблема, которую нам с Катей пришлось решить, когда на наш остров были перенесены Павел и Ксения, выглядела так: где их селить? У меня сразу же возникла мысль уступить им наш дом, а самим вновь перебраться в мою палатку. Однако я чувствовал, что данная мысль какая-то, мягко говоря, не совсем правильная. Чувствовать-то чувствовал, но объяснить ничего не мог даже себе. А Катя смогла, и довольно логично.
— Если мы хотим взрастить в них чувство вины и лишний раз подтвердить, что они нам должны по жизни, то, конечно, гостей надо селить в наш дом, — заявила она. — Вот только зачем это надо? И нам, и им.
Видя, что я еще не до конца врубился, любимая аргументировала свое мнение более развернуто:
— Помнишь, что первым делом спросила Ксения, узнав о возможности возвращения молодости? Сколько это будет стоить и хватит ли у нее денег! Паша наверняка подумал то же самое, только ему уже не было нужды спрашивать. А ведь они отлично понимают, что вместо них мы могли бы пригласить сюда гораздо более платежеспособных людей, и те согласились бы с восторженным визгом. Далее, мы даже с них не взяли ни копейки и собираемся поить, кормить и содержать их за собственный счет столько времени, сколько понадобится. На самом деле это, конечно, единственный приемлемый образ действий, но они это поймут позже, когда выветрятся стереотипы жизни в рыночных условиях. То есть сейчас они думают, что мы вот так просто взяли и их облагодетельствовали. Зачем это подтверждать? Ведь с точки зрения пользы для здоровья палатка даже лучше дома. Сейчас, когда им трудно ходить, большим плюсом будет то, что она на двадцать метров ближе к туалету, чем дом. Когда они немного оклемаются, им станет тесно, и они начнут все свободное время проводить на улице, что тоже явный плюс. Ну а потом Паша отгрохает собственный дом, который наверняка будет как минимум вдвое больше нашего. И вот тут он уже воспримет нашу помощь правильно, без всяких левых мыслей. И, раз уж у нас пошел такой разговор, позволь тебя спросить. Ты не думал, что можешь осчастливить все человечество? Ну или по крайней мере ту его часть, которая нуждается в этом по возрасту и состоянию здоровья.
— Думаю, всех не смогу. И один процент тоже. Вот одну миллионную долю процента, может, и смогу. Но не хочу. Сам толком не понимаю, почему так, но все равно ни малейшего подобного желания у меня нет.
— Уф, слава те господи, — облегченно вздохнула Катя. — А нет его у тебя потому, что ничего хорошего из подобной филантропии не выйдет при всем желании. Вот представь себе, что ты перенес сюда сто человек, больше вряд ли получится. И распределение доходов у них будет такое, как в среднем по России, то есть мы получим девяносто девять довольно бедных и одного очень богатого. Бедные, конечно, подумают, что богатый должен на свои деньги купить им хотя бы минимум, необходимый для выживания. Но тот, вне всякого сомнения, решит — да с какой стати? Лучше, наоборот, отобрать у этого быдла все, что у него по какому-то недоразумению пока есть, вплоть до последних трусов, и отдать достойному человеку, то бишь ему. А бедные пусть становятся совсем нищими, тогда, глядишь, у них появится стимул работать за минимально возможную пайку. Бедные, раскинув мозгами, возьмутся за дубье и быстренько забьют богатого насмерть, ибо здесь нет государства, при помощи своих силовых и информационных структур охраняющего его священное право воровать и грабить. После чего, поделив трофеи, начнут задумываться — а справедливо ли произошел дележ? Дальше, наверное, можно не рассказывать. Но то, что произойдет здесь, по сравнению с начавшимся в двадцать первом веке будет казаться просто раем на земле. Потому как сохранить в тайне перемещение такого количества народа вряд ли удастся, а ведь сверхбогачей на Земле гораздо больше, чем ты сможешь переправить сюда даже при крайнем напряжении сил. И тут уже не то будет самым страшным, что они пойдут на любое преступление ради возможности вернуть молодость и прожить еще одну жизнь. Они сами придумают такие преступления, которые нормальный человек не сможет себе представить и в предсмертных кошмарах! Наверняка начнется война всех со всеми за возможность управлять кольцом, причем, разумеется, сразу с применением ядерного оружия. Так что, милый, если сюда кого и приглашать, то только тех, в ком ты уверен на все сто процентов. Сразу говорю, что среди моих знакомых таких больше нет.
Ничего не оставалось делать, кроме как согласиться, ибо в рассуждениях Кати не просматривалось никаких изъянов. Мне в общем-то и самому приходило в голову примерно то же самое.

Вообще-то я был готов к тому, что нам с Катей придется какое-то время ухаживать за двумя беспомощными стариками, но это оказалось излишним. Уже на следующий день Ксения приковыляла к нашему дому и спросила, чем она может быть полезной. Например, ей нетрудно взять на себя поварские обязанности, если только ее обеспечат продуктами и дровами. Я с благодарностью посмотрел на бабушку, потому как Катя, с моей точки зрения, просто зашивалась, но не соглашалась передать мне ни одну из своих обязанностей. Правда, готовила она отлично, тут ничего не скажешь. Но, может, и у ее подруги будет выходить не очень плохо? Ради того чтобы любимая стала хоть немного посвободнее, я был готов потерпеть. Но оказалось, что зря. Катя шепнула мне, что Ксения готовит куда лучше ее и она рада, что я теперь начну есть пищу, приготовленную настоящим мастером.
Все заботы о Павле старушка тоже взяла на себя. Он, только прибыв на остров, сразу почувствовал себя намного лучше и не придумал ничего более умного, чем обойти остров кругом. А у него была какая-то болезнь суставов. В общем, уже к прибытию Ксении они начали опухать, а с утра обнаружилось, что Паша полностью потерял способность к самостоятельному передвижению. Теперь он мог только ковылять, опираясь на Ксению, со скоростью примерно полкилометра в час. Впрочем, далеко ходить ему было без надобности — туалет-скворечник располагался метрах в сорока от палатки.
На второе утро пребывания гостей я, уходя в лес с бензопилой, увидел, как Катя что-то мастерит из обрезков столярной деятельности. А когда вернулся, она показала мне результат своих трудов. Для этого нам пришлось пройти до бухты, где теперь торчал столбик с табличкой, на которой было аккуратно вырезано: «Женский нудистский пляж».
— А мне где купаться? — удивился я.
— Здесь же, но в плавках. Неужели не видел, какими глазами вчера на тебя Ксюха смотрела? Не надо зря волновать старушку — пока ее Паша оживет, пройдет еще немало времени.
— Не знаешь, кто он по специальности?
— Какой-то военный инженер, связанный с авиацией. Но это не так важно, как то, что он, пока совсем не перестал ходить, почти постоянно жил на даче. Думаю, он знает и умеет много полезного.

На примере наших гостей я смог присмотреться, как именно влияет перемещение в прошлое на организм. Похоже, первым нормализовался обмен веществ. То есть Павел начал поправляться, а Ксения худеть. Причем это было довольно странное зрелище — дело в том, что ее кожа не успевала съеживаться с такой скоростью, с какой исчезал жир. Но все же процесс омоложения шел довольно быстро, и уже через месяц подруга Кати выглядела совсем не так, как раньше. Теперь это была низенькая полноватая еврейка на вид примерно лет сорока. С большим бюстом и широким задом, но зато совсем без талии. И сходство с королевой Викторией никуда не делось, я специально смотрел в Интернете ее портреты.
Паша тоже поправился. Теперь он мог нормально ходить, да и вообще выглядел кряжистым шестидесятилетним мужиком без каких-либо признаков болезненности. Подруга даже вытащила его на пляж, где, узрев табличку, ненадолго задумалась, а потом быстро разделась догола и начала плескаться у берега, тряся своими мясистыми прелестями и взвизгивая. Плавать она, судя по всему, не умела вовсе.
Катя, кажется, уже начала жалеть о своей затее с табличкой, хотя я не очень понимал причин. Ведь сразу видно, что ее подруга не выдерживает никакого сравнения с ней! Впрочем, приглядевшись ко мне, любимая перестала беспокоиться.
Тот вечер выдался на редкость тихим, поэтому нам с Катей были отлично слышны звуки, доносившиеся из палатки. Они однозначно говорили о том, что Ксения Сергеевна наконец-то добилась своего. Когда снова наступила тишина, Катя встала, закрыла окно и, вернувшись ко мне под бок, заметила:
— Ну вот, теперь у нас две нормальные семейные пары. Пора, пожалуй, и нам последовать примеру старших товарищей. При закрытом окне слышимость куда меньше, но я все равно постараюсь вести себя не очень шумно. Чтобы они опять не возбудились, им еще рано так напрягаться.

А на следующий день произошло событие, круто изменившее неспешное течение жизни на нашем острове.

Как уже говорилось, вечер выдался тихий, но к ночи разошелся ветер, и с утра дуло уже не то чтобы сильно, но довольно основательно. Я в который раз попытался встать как можно осторожней, чтобы не разбудить Катю, — и, как всегда, это мне не удалось.
— Ага, — сказала любимая, — это ты хорошо сделал, что не проспал. Помнишь, вчера Ксюха просила наловить бычков для какого-то сногсшибательного блюда?
— Так она небось уже все забыла, после этого произошло слишком уж знаменательное событие.
— Ничего, мы ей напомним, но это лучше делать с бычками в руках.
Требуемые шесть штук мы поймали сравнительно быстро и начали сворачивать удочки, как к бухте подошла Ксения.
— Вы не против, если я тут сейчас искупаюсь? — поинтересовалась она.
Катя не ответила. Она сидела с таким видом, будто к чему-то напряженно прислушивалась. Потом встала и начала всматриваться в море, примерно на северо-восток.
— Смотри! — Она схватила меня за руку. — Нет, чуть левее! Видишь?
Действительно, было похоже, что километрах в двух от острова в указанном направлении на волнах болтается какой-то предмет.
— Я сейчас!
Катя опрометью кинулась в дом и скоро вернулась с биноклем. Всмотрелась и заявила:
— Это лодка… нет, скорее плот, и он, кажется, тонет. А на нем люди! Поможем?
Я взял бинокль. Действительно, не то плот, не то просто большое бревно. И на нем какие-то существа. То ли люди, то ли обезьяны. Скорее, все-таки люди, потому как в руках у них палки, и они ими, кажется, пытаются грести.
— Спасем? — Катя показала в сторону лежащего у воды катамарана.
— Да. Отвязывай крепеж, а я пока сбегаю за наганом. А то мало ли как они могут отнестись к попытке спасения.
Через минуту мы уже выходили из бухты. На моторе, потому как при таком ветре я еще не плавал и поэтому не рискнул ставить парус. Впрочем, «Катран» вел себя отлично. Он бодро переваливался с волны на волну, при этом не оголяя винт и нормально слушаясь рулей.
По мере приближения к объекту становились видны подробности.
Это был плот, кое-как связанный из двух бревен. Его экипаж состоял из трех человек. Может, и не совсем человек, но уж во всяком случае не обезьян. Лично мне они напоминали гномов, как их описывают в фэнтези. Голых гномов рыже-коричневой масти. Правда, я не уверен, что книжные гномы должны быть покрыты шерстью, однако эти — были.
На самой корме сидел особенно колоритный персонаж. То, что он невысок, было видно несмотря на позу. Зато в плечах он имел, кажется, даже больше метра! Уж во всяком случае никак не меньше.
Их плот, похоже, развязался сзади, и сейчас сидящий на корме вручную удерживал плавсредство от развала на две половины. Сквозь хоть и густую, но мокрую шерсть было хорошо видно, как на руках бугрятся чудовищные мышцы. В районе бицепса его рука имела толщину примерно с мое бедро.
Между катамараном и плотом оставалось метров пятнадцать, когда один из гребцов, присмотревшись к нам, вдруг заорал:
— Ану! А-ану!!!
В его голосе явственно чувствовался даже не испуг, а самая настоящая паника.
Здоровяк на корме повернулся к нам лицом. Стало видно, что до классического гнома он немного недотягивает. У тех должна быть пышная борода, заплетенная в косички, а этот мог похвастаться только куцей бороденкой, да к тому же растрепанной.
Гном что-то проворчал, а потом быстро-быстро на четвереньках перебрался к середине плота, где влепил паникеру мощную затрещину, от которой тот уткнулся носом в бревно. Но весло, в качестве которого ему служила раздвоенная рогатиной ветка, из рук не выпустил.
— Ып ану-ану! — прокомментировал свои действия здоровяк, после чего, не разворачиваясь, вернулся на исходную позицию. И вовремя — бревна уже начали расходиться.
— Ух! Ух! Пымп! — пустился в объяснения гном, на короткое время отрывая лапу от бревна и тыча ею то в плот, то в себя, то в гребцов. Впрочем, и без его комментариев было ясно, что плот доживает последние минуты. И что ему, гному, а также его товарищам очень неохота тонуть.
Я подвел катамаран на минимальное расстояние к плоту и убрал газ. Гном покинул свой пост на корме, схватил паникера за шерсть на загривке и на заднице, после чего мощным броском перекинул его к нам. «Катран» содрогнулся — ведь прилетело никак не меньше ста кило. Второй был стройнее и легче, а в плечах и вообще ненамного шире Паши, поэтому его полет произошел совсем мягко. И наконец, последним оставил уже практически развалившийся плот капитан.
Наш катамаран заметно просел, но, так как его паспортная грузоподъемность даже с одним дюралевым каркасом составляла семьсот кило, а объем поплавков — два кубометра, я не очень волновался. И дал полный газ, направив «Катран» к нашему острову.
Спасенные жались к мачте. Те, что похилее, обнялись и сидели слева, а могучий гном расположился справа, напротив меня.
Вдруг Катя хихикнула и потеребила меня за рукав.
— Вадик, только посмотри, какая женщина! Ты таких наверняка никогда не видел. Вот уж из кого получилась бы всем фотомоделям фотомодель! Как бы Ксюха не заболела от зависти.
Я пригляделся к вцепившейся друг в друга паре слева. Сначала мне показалось, что женщина — это которая чуть потоньше и постройнее, но вскоре увидел свою ошибку. Впрочем, она была неудивительной, больно уж несерьезные размеры имел отличительный признак. Не будь шерсть мокрой, я бы его вообще не заметил.
— Куда ты вытаращился? — веселилась Катя. — Это парни, а мадемуазель сидит прямо напротив тебя. Не потеряй голову от лицезрения такой неземной красоты!

Когда мы пристали к берегу, нас уже встречали Ксения с Пашей. Мужчина держал в руках ружье.
— Не бойтесь, они мирные! — закричала Катя, когда катамаран только вошел в бухту. — Лучше натяните навес и разведите костер, а то они вымокли и замерзли. Есть они тоже хотят, причем довольно сильно. И пить.
Первыми на берег сошли пассажиры. Затем на песок спрыгнула Катя. Паникер глянул на нее и опять испугался, заканючив свое «ану, ану». Гномиха фыркнула и повторила воспитательный прием, только теперь парню прилетел не подзатыльник, а могучий пинок, от которого он приобрел неплохое ускорение.
Вскоре гости были отведены под спешно натянутый тент, а мы с Пашей начали вытаскивать катамаран на берег. Точнее, я только помогал, а сам думал о том, с какой неожиданной стороны сегодня раскрылась моя женщина.
Ведь она почувствовала, что где-то неподалеку нуждающиеся в помощи аборигены, еще до того, как увидела плот! Из положения сидя заметить его было невозможно, да и стоя нужно было точно знать, куда смотреть. И потом она, кажется, неплохо понимала не только то, о чем бормочут наши гости, но и что они чувствуют.
Я вспомнил, как часто Катя угадывала мои желания еще до того, как сам я мог их толком осознать. Правда, особым разнообразием они не отличались, но все же…
— Тебе же раз десять говорилось, что я у тебя колдунья, — заявила Катя и, сев рядом, потерлась щекой о мое плечо. — А ты не верил, хотя видел, что я буквально читаю твои мысли. Впрочем, только те, что относятся ко мне. Хочешь, открою страшную тайну? Когда я тебя увидела в первый раз — там, на лестнице, — мне уже тогда отчаянно захотелось, чтобы ты обратил на меня хоть какое-то внимание. И ведь обратил же!
Я вспомнил этот момент, и мне стало страшно. Сам же потом удивлялся, почему остановился перед тяжело дышащей старухой и предложил ей помощь! А ведь вполне мог и не остановиться. И как бы я теперь жил — без Кати?! Она бы, наверное, уже умерла, если бы не та встреча.
— Спасибо. — Я обнял любимую и начал нежно целовать. — За то, что не дала пройти мимо.
Катя ответила на поцелуи. К действительности нас вернуло деликатное покашливание Паши, а потом раздался голос Ксюши, лишенный даже малейшего намека на деликатность:
— Неужели еще не нацеловались за столько времени на острове? Пашка! Учись, оболтус великовозрастный, как надо относиться к женщине.
Павел смущенно хмыкнул, а Ксения продолжала:
— Кать, я нашим гостям отдам бычков? А вы потом для пирога еще наловите.

Мы подошли к костру, около которого сидели спасенные. По дороге Катя успела шепнуть, что раньше она понимала только меня, а до того — моего деда, но сейчас хорошо чувствует и эту здоровенную троглодитиху.
— Она, кажется, неандерталка, — уточнил я. — И наверное, тоже колдунья вроде тебя.
Наших бычков гости слопали мгновенно, даже не удосужившись пожарить. После чего закусили половинкой голубя, а потом Катя принесла тарелку и вывалила на нее аж три банки тушенки из неприкосновенного запаса. Я же осматривался — мне что-то показалось немного неправильным. Вскоре удалось понять, что именно.
К моменту прибытия гостей дров у нас было совсем немного — как раз подошло время заготавливать новую партию. А тут вовсю горел здоровенный костер. И, кажется, где-то здесь имелось небольшое полузасохшее дерево. Где оно? Вместо него торчит совсем короткий огрызок.
— Мощная баба, — с уважением в голосе пояснил Павел. — За пять минут его на поленья переломала. Вот так, об колено — хрясть, хрясть! Аж смотреть страшно было.
— Вот и нечего смотреть куда не надо! — встряла Ксения. — Сходи лучше к ручью за водой, они уже всю выпили.
После импровизированного завтрака наши женщины сели беседовать с гостями. Катя с неандерталкой, а Ксения — с парнями. Видно было, что они боятся всех нас, кроме присевшей рядом с ними невысокой полноватой докторши. Мы с Пашей немного посмотрели на это дело. Что удивительно, Катя с гостьей, кажется, неплохо понимали друг друга. А вот про Ксюшу и ее собеседников этого сказать не получалось. Она непрерывно тараторила, а парни таращились на нее с обалделым видом. Впрочем, на нас они уже оглядывались не с таким страхом.
Немного полюбовавшись на оригинальные посиделки, мы разошлись — Паша за дровами, а я за водой.

Перед сном Катя успела рассказать мне о том, что узнала от неандерталки.
— Это мать с сыновьями. Язык у них очень простой и чисто интуитивный. Вроде русского непечатного, где сравнительно небольшой набор базовых слов позволяет выразить что угодно. Так заинтересовавшее тебя «ану» — это нога. «Ану-ану» — не две ноги и не двуногий, а длинноногий. Так они зовут внешне похожих на нас существ, которые на них периодически нападают. Например, соседнее племя целиком уничтожено совсем недавно. А сейчас взялись уже за племя наших гостей. Оно не может уйти, все равно догонят. Тем более что у них есть раненые, которых среди людей не принято бросать.
— А мы тогда кто?
— Тоже люди. Разделение идет не по длине ног, а по какому-то другому параметру. Вроде как чатлане и пацаки в «Кин-дза-дза», только определяется это без приборчика. Апа, так зовут нашу гостью, пыталась объяснить мне, как они оказались в море, но я не поняла. Зато поняла другое. У них способностями к невербальному общению обладают только некоторые женщины. Их зовут великими матерями. Так вот, Апа — великая мать. Я тоже. В принципе бывают еще и величайшие, но очень редко. Апа, например, ею никогда не станет, потому что у нее всего двое детей и больше не будет — она уже старая. Но я, по ее мнению, смогу. Особенно после того, как у меня появятся дети. И вот теперь скажи мне на милость, чего ты ждешь уже целых пятнадцать минут? Неужели не хочешь, чтобы я стала величайшей матерью?

Глава 9
Тяжела жизнь простого неандертальца

То, что новые обитатели нашего острова не страдают отсутствием аппетита, мы увидели сразу. Трудно было это не увидеть, больно уж быстро подошли к концу наши запасы — всего за один неполный день. А ведь мы считали, что у нас есть недельный резерв!
Впрочем, гости старались по мере сил участвовать в добыче пропитания. Так, с утра неандерталка что-то сказала Кате, а потом вместе с сыновьями отправилась в лес.
— Спросила разрешения поохотиться, — объяснила моя женщина.
Впрочем, я сильно подозревал, что прокормить себя даже впроголодь на нашем острове они не смогут — больно уж он мал, да и птицы стали реже прилетать на него из-за интенсивного отстрела. Поэтому с утра отправился в Москву. Пробыл я в будущем полтора дня, хотя собирался два, но не выдержал. Как-то там было тоскливо без Кати, я еле досидел до конца рабочего дня. Вернулся с десятью килограммами мяса, большой рыбацкой сетью и специальной корзиной из металлической сетки для ловли раков. До сих пор мы неплохо обходились удочками, но теперь пойманной на них рыбы неандертальцам явно не хватит. Они же очень сильные и, значит, должны много есть, и отнюдь не травы. В какое русло направить их силу, я уже примерно представлял. Однако, как это часто бывает, мои планы просуществовали только до первого соприкосновения с реальностью.
Апа с сыновьями вернулись к полудню. Принесли двух уток, причем одну — просто выдающихся размеров. Я немного офигел. Утки неоднократно пролетали над островом, но никто из нас ни разу не видел, чтобы они приземлялись. Мы с Катей не раз пытались бить их влет и из ружья, и из пневматички, но безуспешно. Птицы летели слишком высоко. А тут — на тебе! Ушли на четыре часа и принесли. Это притом, что в качестве оружия у сыновей имелись только заостренные, прокаленные на огне палки, а у Апы — вообще ничего.
В процессе ощипывания птиц Катя попыталась побеседовать с неандерталкой, но у нее не получилось.
— Знаешь, — удивленно поделилась со мной любимая, — с ней сейчас невозможно общаться! Сидит и уток жалеет.
Впрочем, необъяснимый приступ утколюбия продолжался у нашей гостьи недолго, и вечером Катя смогла продолжить расспросы. То, что она узнала, резко изменило наши планы.

Как уже говорилось, племя Апы последнее время подвергалось нападениям длинноногих пришельцев. Они прижали неандертальцев к берегу — как поняла Катя, какого-то полуострова. Во всяком случае, позиция пока позволяла обороняться, но с едой было совсем плохо. А не так далеко располагался остров, но намного крупнее, чем наш недомерок.
Племя давно знало, что, если связать два больших бревна, то они станут гораздо устойчивее на воде, чем каждое из них по отдельности. Настолько, что на них можно плавать. Правда, до сих пор от берега никто далеко не удалялся. Но Апа решила рискнуть и попробовать добраться до острова — потому как иначе все племя, и ее в том числе, ждала гибель. Однако плот пронесло мимо большого острова и потом больше суток носило по морю, пока мы их наконец не спасли.
Мы давно подозревали, что не очень далеко на северо-восток от нашего островка находится какая-то достаточно большая земля. Во всяком случае, в ясный день, поднявшись на гору, можно было разглядеть в бинокль слегка выступающую из-за горизонта вершину. Да и облака там кучковались чаще, чем в любой другой стороне. По моим прикидкам, до предполагаемой земли было километров сорок — пятьдесят.
Получается, что это был тот самый большой остров, а за ним — материк. На самом краю которого сидело в осаде племя Апы.
— Мне кажется, что мы должны им помочь! — заявила моя женщина, когда после обильного ужина мы собрались на совет.
Естественно, что я думал точно так же.
— Перестрелять этих ану-ану? — поинтересовался Паша. — Тогда нужно сходить в мою квартиру за карабином, да и еще одно ружье тоже лишним не будет.
Оказалось, что Павел, пока мог ходить, увлекался охотой. И сейчас у него еще оставалась какая-то древняя тульская двустволка и гражданский вариант мосинской винтовки.
— Развоевались! — возмутилась Ксения. — Эти длинноногие небось охотятся с детства, да к тому же еще и на людей тоже. А вы? Опять же для нас любые потери недопустимы. Хрястнут кого-нибудь по дурной башке дубиной или на грязное копье насадят — что делать будем? Нет, я предлагаю для начала просто переправить племя Апиных родственников на большой остров. А там присмотреться и без спешки решить, что делать дальше.
С этим предложением согласились все. Состав экспедиции тоже не вызвал особых споров — решили, что плывем мы с Катей. Паша с Ксенией почти не умели обращаться с катамараном. Отправляться всем четверым не имело смысла — ведь надо было взять с собой не только Апу с отпрысками, но и довольно много груза.
В Москву за дополнительным оружием решили пока не ходить, раз боевых действий не предвидится.

Экспедиция стартовала ранним утром следующего дня. Дул умеренный западный ветер, моя самодельная вертушка-спидометр показывала от шести до семи километров в час. Мы шли под парусом, хотя перед отплытием я притащил из Москвы три двадцатилитровых канистры с бензином, но топливо решено было использовать только в крайнем случае.
До большого острова «Катран» добрался за восемь часов. За это время мы с Катей полностью сошлись в том, что парусное вооружение пора дополнять стакселем, а то ведь «Катран» так и хочется переименовать в «Черепаху». Все-таки загрузка в неполные полтораста килограммов, как получалось, когда на борту были только мы двое, и более чем полтонны, как сейчас, — это разные вещи.
Причалив, мы высадили на остров сыновей Апы — они должны были произвести первичную разведку и найти место для лагеря всего племени. А сами поплыли вдоль берега.
Часа через два он начал загибаться вправо, и нашим глазам открылся пролив между островом и материком. В ширину он был километров пять. Апа воодушевилась и показала нам, где укрываются ее родственники.
Их было не так уж и много — двадцать девять человек, из них один больной мальчик, из-за которого племя не могло двигаться быстро, и трое раненых в стычках с длинноногими.
— Какие приличные люди, — поделилась со мной Катя. — Я думала, что дикари должны просто бросить больного, раненых и удирать со всех ног.
— Так они, наверное, пока не успели должным образом одичать, в смысле цивилизоваться, — выдвинул гипотезу я. — Еще не дошли до понятия «целесообразность». Поэтому и не бросают больных и слабых.
Для перевозки всех на остров потребовалось пять рейсов и почти двадцать литров бензина — без мотора мы бы просто не успели до ночи. Да и то последний рейс пришлось делать в сумерках.
Когда мы грузили на «Катран» последнюю партию, из-за каменной гряды, отделявшей полуостров от материка, выскочили четверо. С виду практически как люди. Но больно уж агрессивно они бросились к нам, потрясая копьями, так что я сразу схватил винчестер и выстрелил два раза. Один из нападавших упал. Остальные кинулись назад, оставив не то раненого, не то убитого валяться на камнях. Наверное, можно было не сразу целиться в грудь, а поначалу выстрелить по ногам… но рядом со мной стояла Катя, и риск показался мне неуместным.

Обратно «Катран» повез тоже пятерых. Кроме экипажа на наш маленький остров направлялись больной мальчик и самый тяжелый из раненых — у него опухла и загноилась нога. Катя убедила Апу, что Ксения, скорее всего, сможет им помочь, и теперь великая мать сопровождала своих недужных соплеменников. Я же весь путь думал о том, что нам, похоже, необходимы радиостанции. Впрочем, покупать их совершенно необязательно, проще самому сделать то, что надо. Ведь здесь нет никаких проверяющих органов, и, значит, можно будет не маяться с шириной полосы передачи.
Ксения с Павлом действительно волновались. Впрочем, увидев пациентов, Ксюша тут же перестала кудахтать и велела нести их… вот только куда?
— В наш дом, — распорядилась Катя. — Мы пока поживем в палатке, нам не привыкать. А вообще, конечно, пора начинать строить еще что-нибудь. Но об этом я потом поговорю с Апой. Если она на время предоставит десяток своих родственников, то они тут сработают и за лесовоз, и за бульдозер, и за подъемный кран.
— Вот только прокормить их, наверное, обойдется дороже, чем купить подержанный бульдозер, — буркнул Паша. — Утки каждый день прилетать не будут.
— У нас есть сеть, — напомнила Катя. — Да и потом, если я все правильно понимаю, и с утками дело обстоит не так пессимистично.
Мы с любимой быстро перенесли необходимые вещи в ее бывшую палатку. Паша помог устроить больных и остался помогать Ксении, от нас же пока требовалось обеспечить рыбу или мясо. Я еще раз прочитал скачанные из Интернета инструкции по установке сети, и мы, взяв ее, отправились к катамарану.
Когда сеть была поставлена, я поинтересовался у Кати:
— А почему ты решила, что утки будут прилетать к нам?
— Вспомни место, откуда мы эвакуировали неандертальцев. Что, по-твоему, они там ели?
— Наверное, рыбу…
— Ловя ее руками? Да и ни нырять, ни плавать они почти не умеют. Зато Апа умеет подманивать птиц. И, кажется, некоторых зверей тоже. Меня обещала научить, вот! Так что гордись, скоро я начну приманивать мамонтов, чтобы не мелочиться. Буду тебе носки вязать из их шерсти. Интересно, смогут они вплавь добраться до нашего острова? Чтобы с доставкой. Но ты все равно заранее подумай, как можно использовать в хозяйстве слоновую кость.

Вечером уставшая Ксения рассказала о состоянии больных.
— У мальчика запущенный бронхит, с этим я скорее всего справлюсь. А вот удастся ли обойтись без ампутации ноги у мужика — не уверена. Кстати, Апа точно знает какие-то наговоры. Побормочет что-то, пальцами пошевелит, ушами подвигает — и у пациента сразу пульс нормализуется. Очень хороший ассистент. Вот только я не знаю, как быть, если все-таки не удастся обойтись без ампутации. У меня просто сил не хватит, больно уж у них кости толстые.
— А если бензопилой? — предложил я.
Катя закашлялась, подавившись рыбьим хвостом. Видимо, в деталях представила себе это зрелище. Ксения глянула на меня как на сумасшедшего.
— Или сабельной, она поаккуратнее режет.
— Это еще что такое?
Я принес и показал.
— Вроде ничего, — с сомнением покачала головой наша докторша, — только лезвие какое-то не очень подходящее.
— Их у меня пять штук разных. Вот, выбирай.
— Эта, кажется, подойдет. — Ксения отложила в сторону пилу для дюраля. — Паша, справишься? Хотя ну тебя в задницу, еще в обморок хлопнешься, оживляй потом. Ладно, в случае чего сама как-нибудь.
Однако принимать столь экстремальные меры не пришлось, Ксения смогла сохранить ногу своему пациенту. Правда, работала она далеко не столь хорошо, как до ранения, но все же лучше самого хорошего протеза. Тем более не факт, что мне удалось бы найти самый хороший протез именно для неандертальца — вряд ли их массово выпускают в двадцать первом веке.
Мальчик с бронхитом выздоровел еще раньше, и теперь Апе ничто не мешало возвращаться к своему племени. Которое вполне могло и зачахнуть без великой матери.
— Разве она у них одна такая? — удивился я.
— В том-то и дело, — пояснила Катя. — Такая — одна. Есть две девчонки, только-только родившие своих первенцев. Но от них мало проку. Не могут толком подманить утку, не говоря уж о более крупном звере. Никого не могут лечить от хоть сколько-нибудь серьезных хворей. Не могут заставить вождя себя слушать.
Катя уже успела выяснить, что у наших соседей-неандертальцев самый настоящий патриархат. Просто если вождь умный, то он слушает, что говорит ему великая мать. Особенно если она же и способствовала тому, что он занял этот пост. И вполне способна организовать обратный процесс.

И снова вопрос — кому плыть — никаких дискуссий не вызвал. Катамаран потому и назывался «Валдай-6», что мог поднять шестерых. Причем он не утонул бы, будь даже все шестеро неандертальцами. Просто осел бы в воду по самую палубу. Но так как весомых гостей было всего двое плюс маленький ребенок, то мы могли сопроводить их вчетвером и даже взять с собой немного груза.
Мы решили присмотреться, нельзя ли организовать наше селение на большом острове. Во-первых, потому, что он реально больше — если по площади, то как минимум раз в сто. А во-вторых, нас очень уговаривала Апа.
Начала она с Кати, но тут, видимо, много времени не потребовалось. Следующим в очереди на моральную обработку был я.
Вообще-то вид нашей гостьи потрясал воображение даже без всяких одежд и украшений. Но тут она, видимо, решила дополнительно подстраховаться. И заплела свою бороду в пять косичек. Кроме того, Апа натянула на себя штору из нашего домика, подаренную ей Катей, потому как в домик было решено потом переправить тюлевые шторы из московской квартиры. В таком одеянии Апа чем-то напоминала римского сенатора. Если, разумеется, у него были плечи хотя бы вполовину меньшей ширины. Хотя, конечно, все равно задницы не только таких, но даже вдвое меньших размеров ни у какого сенатора быть не могло.
Переводчиком с неандертальского работала моя ненаглядная. В ее исполнении это выглядело примерно так:
— Апа говорит, что любое племя будет весьма радо, если поблизости поселится величайшая мать. Но все-таки не совсем рядом, ибо это чревато. Потому как мать способна к добрым делам только в присутствии своего мужчины. Если его не будет, то под горячую руку лучше не соваться. И ей, привереде, никакой другой не годится! Вадик, ты это хорошо понял? Так вот, Апа не только с восторгом наблюдает в моем лице будущую величайшую мать. С не менее глубокими чувствами она смотрит на тебя и видит того единственного мужика, который только и подходит этой самой матери. Любимый, ты очень горд? Смотри не зазнайся. Лучше прикинь, что можно взять с собой без риска утопить «Катран». Впрочем, еще раз сплавать туда и обратно в случае чего будет не так уж трудно.

Однако перед тем, как куда-то плыть, мне предстояло два раза посетить Москву.
Сначала мы вместе с Павлом появились в двадцать первом веке посреди моей квартиры. Здесь гость переоделся, затем подался к зеркалу — накладывать легкий грим, чтобы в случае, если встретится знакомый, не очень сильно вводить его в изумление. Потом мы за час с небольшим добрались от Ломоносовского проспекта до улицы Волгина. За это время на улице стемнело, но, наверное, и при свете дня на нас никто не обратил бы внимания.
Озираясь, как будто он шел грабить Форт-Нокс, а не возвращался домой после краткой отлучки, Павел где-то со второй попытки смог отпереть дверь, и мы вошли. Хотя жилище и простояло необитаемым всего две недели, в нем уже начала ощущаться какая-то затхлость.
— Так, приберем немного за покойничком-то, — ухмыльнулся Паша. — Да ты не пугайся, крыша у меня на месте. Просто мне куда удобнее считать, что пенсионер Павел Никитич Данилин, царствие ему небесное, наконец-то скончался от одной из своих многочисленных и неизлечимых болячек. А его место занял десятиклассник Пашка Длинный, спортсмен и красавчик, в которого были влюблены чуть ли не все девчонки обоих выпускных классов. Кроме разве что одной гордячки-отличницы, Катя всегда была очень рассудительной особой.
Тут Паша замолк, покосившись на меня. Кажется, он жалел, что, не подумав, ляпнул лишнее. Как будто я без него не знал, сколь рассудительна моя любимая! Иногда, конечно, ей случалось совершать импульсивные поступки, но потом, если приглядеться, всегда оказывалось, что они были хорошо продуманы заранее. В отличие от меня, который довольно часто сначала что-то делал, а только потом начинал чесать в затылке. Все правильно, должен же хотя бы один из пары думать над тем, что и зачем совершает. Глядишь, со временем и второй научится.
Вскоре Павел покинул свою квартиру, но, естественно, не через дверь. Я переправил его на остров с ружьем, карабином и патронами к ним. Кстати, до десятиклассника ему было еще далеко, выглядел Паша лет на сорок. Впрочем, это все равно далеко не восемьдесят с лишним, вот силы-то из него и прут.
Мы подоспели как раз к обеду, после которого мы с Катей немного отдохнули в снова ставшем нашим доме, и я отправился в будущее.
Никому не было интересно, кто заходит и кто выходит из Пашиной квартиры. Я доехал до Ломоносовского проспекта, с отвращением посмотрел телевизор, выпил две чашки показавшегося на редкость безвкусным кофе, почитал несколько обзорных материалов про неандертальцев — в общем, просто убивал время до того, как снова появится возможность вернуться. И доубивался до того, что чуть не забыл сходить в Катину квартиру за шторами. Но все-таки вовремя про них вспомнил и вернулся на поляну, обмотанный тюлем, как привидение.

Глава 10
Где жить, кого есть и как спасаться?

Вопрос, где нам провести грядущую зиму — на большом острове или на маленьком — оказался не так прост. Да, в месте моего первого прибытия в прошлое потихоньку становилось тесновато. Мало того что сам остров имел весьма невеликий размер, так более или менее ровного места на нем не набиралось и половины гектара. Урожай с огорода скорее вызывал моральное удовлетворение, нежели тяжесть в желудках, а почти всех мидий в маленькой бухточке мы уже съели. В общем, если бы не один-единственный недостаток большого острова, то мы переселились бы туда, не задумываясь и с песнями. Нет, причиной сомнений были не Апины соплеменники. Они, если можно так выразиться про неандертальцев, оказались очень культурными, доброжелательными и вежливыми людьми. Главный недостаток большого острова состоял в том, что оттуда никак не получалось попасть в двадцать первый век. Это выходило только с маленького островка, причем не абы откуда, а только с полянки неподалеку от бухты.
И значит, в случае смены места жительства мы окажемся на всю зиму отрезанными от Москвы, потому как выходить в море в период с ноября по март, насколько я помнил предыдущую зиму, будет извращенной формой самоубийства. По крайней мере, таким морякам, как мы сейчас.
Основным фактором в принятии решения стало заявление Апы о том, что мамонтов на острове, который мы назвали островом Родос из-за некоторого сходства с одноименным греческим, расположенным неподалеку от Турции, вполне достаточно. На зиму точно хватит.
Я быстро прикинул в уме. Мясо зимой может храниться долго, и, получается, можно считать, что не менее половины веса мамонта пойдет в пищу. Весит же он десять тонн — значит, с одного хоботного имеем пять тонн мяса. Пусть неандерталец за один присест сжирает мяса как пять нормальных человек в сутки, они все здоровые. Итого двадцати рылам одного мамонта хватит на два месяца! А так как мамонтов на Родосе значительно больше, чем пальцев на руках, это Апа утверждала совершенно точно, то и нам хватит.
Правда, потом выяснилось, что в столь красивые с виду рассуждения вкралась ошибка, но решение-то мы принимали еще до того, как это стало ясным. И вот в конце августа началось великое переселение. Я только и успевал таскать из будущего бензин и крупы, а «Катран» почти каждый день делал по рейсу туда и обратно. Так что к середине сентября, когда погода временами уже становилась «нелетной», смена места жительства нашей маленькой колонии была в общем завершена. А к концу сентября было завершено и строительство двух домов. На сей раз это были срубы, а не каркасные скворечники наподобие оставшегося на маленьком острове.
Во время осеннего равноденствия я попытался еще раз поточнее замерить широту и получил тридцать пять градусов. Похоже, большой остров — это действительно Родос.
Тогда же наш флот увеличился еще на одну единицу. Все-таки «Катран» даже с малой загрузкой был не очень быстроходен. И, например, если погода вдруг начнет портиться как раз тогда, когда он будет находиться примерно посередине пути от большого острова до малого, то получится совсем нехорошо. По моим наблюдениям, для радикального изменения обстановки требовалось часа два, а за это время он никак не успеет добраться до берега. Вот я и купил то, чему этих самых двух часов хватит даже с некоторым запасом. Надувная лодка «Беджер» с пятнадцатисильным мотором даже с полной загрузкой развивала двадцать километров в час, то есть могла в любом случае убежать от надвигающегося шторма. На ней мы с Катей и совершали регулярные рейсы на малый остров, потому как постоянно оказывалось, что нам еще чего-то не хватает, а Катины деньги еще далеко не кончились, да и у меня они тоже водились в не таких уж малых количествах. Кстати, как-то раз я случайно услышал, как на эту тему моя любимая разговаривала с Ксенией.
— И чего ты с ним туда постоянно мотаешься? — недоумевала наша докторша. — Он что, один или с Пашей не доплывет? Или боишься, что начнет там изменять тебе с утками или с мидиями — больше, насколько я помню, на том клочке земли ничего живого нет.
— Ты, Ксюха, как была там всю жизнь дурой озабоченной, так ею и здесь осталась, — вздохнула Катя. — Какие еще, в задницу, измены? Вдвоем в случае чего больше шансов выжить, тем более что плаваю я лучше вас всех, вместе взятых, и в холодной воде тоже.
Впрочем, перед тем как проводить меня в будущее, Катя устраивала, как она это назвала, сеанс релаксации. Причем такой интенсивности, что даже если бы я в Москве и захотел ей изменить, то все равно бы у меня ничего не вышло. Кое-как перекантовавшись в будущем три дня, я возвращался на остров, где отдыхал примерно сутки. Потом еще один заход в Москву, и лодка, которой без особых затей было присвоено имя «Барсук», с очередной партией груза отправлялась на Родос.

В начале октября море еще довольно часто позволяло по нему плавать, и однажды, вернувшись, мы узнали, что во время нашего отсутствия племя добыло мамонта и сейчас собирается его есть. Понятное дело, я тут же кинулся смотреть на ископаемую зверюгу.
М-да…
Во-первых, это все-таки был не совсем мамонт, а скорее волосатый слон, потому что бивни у него торчали вперед, а не закручивались бубликом. Но это еще было полбеды. По размеру слон не дотягивал даже до коровы! Причем Апа утверждала, что он мало того что взрослый, так еще и довольно крупный. В общем, я потом раскопал в Интернете, что в это время на многих крупных средиземноморских островах действительно водились карликовые слоны. Но, надо отдать им должное, на вкус они оказались великолепны, особенно если готовила Ксения.

Зима в этом году хоть и началась позже, чем в прошлом, аж в середине декабря, зато сразу с недельной метели. Впрочем, Апа предупреждала о смене погоды за несколько дней, так что мы успели в последний раз сплавать на маленький остров, нормально вернуться с грузом, вытащить оба наших корабля на сушу и засунуть их в специально для этого построенный сарайчик, после чего отпраздновать закрытие сезона. Хотя, конечно, на самом деле мы праздновали получение Пашей первой партии нормального самогона из местного сырья. Если кто собирается ухмыльнуться или осуждающе покачать головой, то зря. В конце концов, продукт перегонки годится не только для пьянства, но и для использования в двигателях внутреннего сгорания. Ну а что сейчас мы сели его пить — так это исключительно в целях исследования химической чистоты и прочих эксплуатационных свойств.

До самого Нового года погода не очень способствовала продолжительным прогулкам. В основном приходилось сидеть дома, иногда захаживая в гости к Павлу с Ксенией или к неандертальцам.
Да, на большом острове, который мы посчитали Родосом и потому так и назвали, теперь стоял самый настоящий поселок. В самом его центре располагалось здание, с которого Паша начал строительство, — русская баня. Потому как то, что я соорудил на месте предыдущего жительства, было, по его мнению, всего лишь походной душевой. Хотя, с моей точки зрения, главным отличием было то, что в новой бане стало несколько удобнее заниматься сексом. Что Павел с Ксенией и доказывали регулярно, иногда по три-четыре часа подряд. Мы же с Катей, попробовав, решили, что в бане все-таки лучше ограничиться мытьем или, если уж совсем невтерпеж, одним быстрым разом, а продолжать не торопясь и не отвлекаясь на подбрасывание дров в печку или обливание водой раскаленных камней. В общем, дома.
У нас с Катей он представлял четырехстенную избу и состоял из сеней и одной большой комнаты размером шесть на пять. В одном углу стояла низкая полутораспальная кровать — нам ее вполне хватало. Правда, примерно половина пола комнаты была покрыта большим пушистым ковром. У противоположной стены располагались письменный стол, печка, шкаф, обеденно-готовочный столик и четыре стула.
Паша, глянув на наше жилище, заявил Ксении, что лично он в такой тесноте и нищете жить не готов. И, припахав все племя, отгрохал пятистенку размером шесть на девять. Она состояла из четырех комнат — двух небольших спаленок, кухни и гостиной. Правда, назначение последней Павел, кажется, представлял себе несколько однобоко, потому как единственным предметом мебели там пока был здоровенный четырехспальный сексодром с балдахином, а гостей, то есть нас, они с Ксюшей принимали на кухне.
Чуть в стороне располагались мастерская и больница — простейшие срубы пять на пять без каких-либо излишеств. А за ними — три шатрообразных дома из тонких стволов и веток, обмазанных глиной, где, собственно, и жило все племя. Правда, мы все же успели до выпадения снега построить им сарай с земляным полом, но зато с нормальной печкой-буржуйкой, однако пока это помещение особым успехом не пользовалось. Неандертальцы по очереди заходили туда, оглядывались, долго смотрели в единственное окно, потом осторожно трогали печку, восхищенно цыкали зубом и возвращались в свои шатры.
Кстати, несмотря на то что в диаметре каждый шатер имел всего метра три, а набивалось туда иногда по десятку с лишним человек, в жилищах наших соседей ничем особым не пахло, кроме дыма. Топились они по-черному, костром, разведенным в сложенном точно по центру очаге из камней, а дым выходил в специально для этого открываемое отверстие в крыше.
Баня у них тоже никакого энтузиазма не вызвала. Апа один раз помылась, но почти холодной водой и при температуре градусов двадцать — иначе ей было слишком жарко. Однако повторять свой подвиг совершенно не рвалась.
Зато подаренный набор щеток и расчесок для собак ей очень понравился. Она обучила сыновей им пользоваться и теперь приходила к нам в гости вся из себя расчесанная, шерсть на ее могучем теле лежала красивыми шелковистыми волнами. Я, хоть и не обладал никакими телепатическими способностями, и то видел, что, глядя на Апу, Катя всякий раз задумывается о вязании. Потому как у местных карликовых слонов шерсть для этого оказалась слишком грубой.

Вскоре подоспел Новый год, который мы праздновали традиционно, в ночь с тридцать первого декабря на первое января по местному календарю. И значит, в здешнем мире пошел уже второй год новой эры.
Он начался с лесозаготовок, потому как пилить деревья лучше всего именно зимой, когда в них мало соков. Чем мы с Павлом и занимались при посильной помощи нескольких молодых неандертальцев, а наши женщины в основном сидели дома — Ксения готовила, а Катя помогала ей и шила. По вечерам же она читала, причем не художественную литературу, которой в ее ноутбуке было более чем достаточно, а научно-популярную, что я накопал для нее в Интернете во время своих осенних визитов в Москву. В основном о происхождении и истории развития человека. Вскоре, приобретя какой-то багаж знаний, любимая начала в перерывах между чтением различных источников делиться сведениями со мной.
— Вадик, как ты думаешь, отчего некоторые первобытные охотники и собиратели перешли к земледелию?
— Наверное, забрели в такие места, где охотой да сбором орехов не очень-то и прокормишься, — пожал плечами я. — Жить захочешь — и не тому научишься.
— Вот-вот, и мне тоже так казалось. Однако на самом деле все обстояло строго наоборот! Переход от добычи к производству еды всегда происходил в райских уголках вроде Междуречья. Там, где дичь сама шла на охотников, а всякие съедобные растения торчали из земли чуть ли не на каждом квадратном метре и давали по три урожая в год без всякого участия человека.
Вообще-то мы уже собирались ложиться спать, и Катя параллельно с образовательными речами начала раздеваться. Я, как всегда, с большим интересом следил за развитием этого процесса, но любимая, кажется, отнесла мое повышенное внимание к своим историческим изыскам. И продолжала ими делиться:
— Вот, значит, иногда кочевое племя забредало в такой райский уголок. И через некоторое время с удивлением обнаруживало, что кочевать больше никуда не надо. Дичи много, за ней совершенно не надо бегать, а всяких съедобных орехов и кореньев еще больше. Племя строило чуть более капитальные жилища, чем обычно, потихоньку обрастало хозяйством… мм…
Тут в Катином докладе случился перерыв, потому как я начал целовать ее в шею. Мне подставили грудь, но перед этим пообещали продолжить просвещение как только, так сразу. И действительно, когда ее дыхание выровнялось, Катя выполнила свое обещание.
— Обрастало, значит, хозяйством и детьми.
— А что, в походах этому что-то мешало? — поинтересовался я. — Мы, например, сегодня в сумме отмахали километров пятнадцать по снегу, да еще и с бревнами приходилось корячиться, и ничего. Как ты только что могла убедиться, силы очень даже остались.
— Ну, во-первых, наверное, не все такие… э-э-э… выносливые. А во-вторых, заводить следующего ребенка можно было только тогда, когда предыдущий научится бежать со скоростью быстрого взрослого шага, ведь мать может нести лишь одного. Опять же мужики все-таки от безделья начинали интенсивнее выполнять свои супружеские обязанности, и население быстро росло. А поголовье дичи и количество съедобных растений в шаговой доступности, наоборот, быстро падало. И скоро перед племенем вставал простой выбор из трех вариантов. Или вымереть от голода в связи с изменившимися условиями. Или преодолеть лень, бросить лишнее барахло и снова вернуться кочевому образу жизни. Или остаться на месте и заняться сельским хозяйством. Так вот, — продолжала Катя, потянувшись, — довольно часто люди выбирали третий вариант. Это я тебе излагаю одну из существующих гипотез. Однако мне в ней не все кажется достаточно убедительным. Например, почему жители Северной Германии перешли к земледелию на пятьсот лет позже своих соседей с юга? Расстояние между ними было всего километров полтораста. Или почему некоторые североамериканские индейцы сначала переходили к нему, потом вполне сознательно бросали это дело, а через некоторое время снова возвращались к пахоте? И так несколько раз. Что, мне снова сделать перерыв в дозволенных речах? Ладно, ложись на спину и расслабься — ты все-таки целый день бревна таскал, так что теперь отдохни, я за тебя поработаю.
— А потом расскажешь, в чем тут дело? Заинтересовала ведь.
— Обязательно.

Итак, Катина гипотеза состояла в том, что племена, пришедшие к оседлому образу жизни от изобилия, после его исчезновения переходили к земледелию вовсе не оттого, что оно имело какие-то преимущества перед охотой и собирательством. Как раз наоборот — одни сплошные недостатки!
— Постой, — не понял я, — ты хочешь сказать, что бушмен-охотник — они, кажется, где-то еще сохранились в двадцать первом веке — живет лучше американского фермера?
— Разумеется, нет, но это же примеры из разных обществ, а сравнивать надо в пределах одного. И тогда да — этот охотник живет лучше, сытнее и дольше, чем его сосед, крестьянин из Руанды. У него более сбалансированное питание, нет специфического искривления позвоночника от постоянной работы в одной и той же согнутой позе. Больше свободного времени, наконец! И от неурожая ему пострадать гораздо труднее, ведь в его рационе десяток растительных культур, а не одна, как у крестьянина. Да плюс еще дичь. У всех сразу неурожаев не бывает, это нужно какое-то сильное природное бедствие. И что, люди добровольно и с песнями шли на такую каторгу? Да фигушки! Их заставили! Там, где вожди за время оседлости смогли набрать достаточную силу. Вот им переход к земледелию как раз ничем особым не грозил, а возвращение к кочевничеству могло принести не только чисто физические неудобства, но и уменьшение концентрации власти. Сильными и знающими себе цену охотниками управлять труднее, чем привязанными к хижине и барахлу домоседами. И значит, там, где к моменту попадания в райский уголок племя имело сравнительно сильную власть вождей, после быстрого истощения ресурсов оседлого собирательства оно переходило к земледелию. А где сильной власти не было — снова начинало кочевать. Причем с этой точки зрения легко объясняются метания аборигенов Северной Америки и Австралии. Какой-то достаточно сильный вождь мог на короткое время заставить племя горбатиться на месте, но обязательно находился охотник, который в конце концов проламывал вождю череп томагавком или бумерангом, после чего снова начинался кочевой период. Но продолжался он недолго, ибо новый вождь отлично помнил, как хорошо жить элите, когда все племя никуда не бежит, а спокойно ковыряется в земле на одном месте. В силу чего с этим охотником быстро происходил какой-нибудь несчастный случай. Вот они так и шатались от добычи пропитания к его производству и обратно.
Рассуждения Кати показались мне достаточно убедительными. Действительно, в двадцать первом веке элита руководствуется исключительно своими интересами, даже если они находятся в прямом противоречии с народными. За примером далеко ходить не надо — взять те же новогодние праздники. Сколько уже твердят, что длинные каникулы нужны не зимой, а в мае, когда пора после зимы заняться дачей! Однако нет, наша правящая элита до ковыряния в земле не снисходит, но зато привыкла зимой отдыхать во всяких Курощавелях. И поэтому, несмотря на все вроде бы разумные аргументы, каникулы остаются и будут оставаться именно в январе, когда большинству народа абсолютно нечем заняться, кроме злоупотребления водкой. Так почему элита за сорок тысяч лет до того должна быть какой-то другой? Как раз правдоподобнее, что с момента своего возникновения она всегда была одинаковой.
Однако что-то в рассуждениях Кати меня зацепило, и я быстро понял, что именно, после чего уточнил у любимой:
— Насколько я в курсе, заселение Австралии происходит именно сейчас, где-то в минус сороковом тысячелетии. А ты не читала, как оно осуществляется? В Австралию сейчас что, можно попасть посуху?
— Нет, она в эти времена соединена только с Новой Гвинеей, а от Евразии ее отделяют несколько проливов между островами. Причем довольно широких, километров по пятьдесят, а то и восемьдесят.
Вот оно, дошло до меня. Те самые люди, которые здесь, на месте будущей Греции, а если считать материковую часть, то Турции, истребляют неандертальцев, в тысячах километров на юго-восток уже приступили к заселению Австралии. Их не остановили проливы шириной в десятки километров. Так почему мы решили, что пролив, отделяющий Родос от материка, покажется им хоть сколько-нибудь серьезным препятствием? Он же всего пять километров в самом узком месте и тридцать — в самом широком.

Отступление четвертое
Практически во время описываемых событий

Угым был горд. Кажется, ему удалось придумать новое слово, которое теперь говорит все племя. А со временем, наверное, его примеру последуют и все остальные племена, кочующие около моря.
Ведь слова — это нечто вечное, почти как солнце днем и звезды ночью. Или смена тепла и холода каждый год. В отличие от людей и зверей, которые сначала рождаются, а потом умирают, слова были всегда. И, наверное, будут тоже всегда.
Человек может придумать, как связать два бревна, чтобы они не переворачивались на воде. Он может сообразить, какую форму лучше придать куску камня, если тот будет использоваться для рытья кореньев, а какую — если нужен наконечник для копья. Но слова он не придумывает, а в детстве узнает от матери, которая когда-то давно узнала их от своей, и так далее в глубь времен. Раньше Угыму казалось, что слова существуют сами по себе, независимо от человека. Но недавно в жизнь племени вошли эти необычные ану-ану…
Ану-ану всегда были абсолютным злом. Ни могучие волосатые носороги, ни огромные тигры с клыками, торчащими из пасти, ни даже пещерные медведи не могли уничтожить племя людей. А эти пришельцы со стороны восхода солнца — могли. И уничтожали племена одно за одним. Недавно дошла очередь и до Детей Большого Дуба, как называли себя соплеменники Угыма. Их загнали на выступающий в море кусок суши и, перекрыв выход, сначала, видимо, решили подождать, когда люди ослабеют от голода. Но над этим местом часто летали утки, а великая мать племени Апа знала свое дело. Тогда пришельцы начали потихоньку теснить людей к самой воде. Хоть они и были слабее, а их копья легче, чем у людей, но почему-то летели они дальше. А ведь врагов, кроме того, было еще и гораздо больше, чем соплеменников Угыма. И тогда Апа, поняв, что впереди ждет только гибель, связала два бревна, при помощи трех самых сильных мужчин племени затащила их в воду и велела двум своим сыновьям — Угыму и Упуму сопровождать ее в попытке достичь лежащей за не такой уж широкой водой земли. Если получится у них, то тогда смогут попробовать и остальные. Да, наверное, ану-ану тоже смогут переплыть пролив, но не все и не сразу. А может, и вовсе уйдут, наплевав на никак не поддающееся уничтожению небольшое племя людей.
Угым согласился без колебаний — вдруг бревна действительно доплывут до той земли? Тогда не придется умирать в ближайшие дни, чего ему совершенно не хотелось. Правда, некоторые старики утверждали, что после смерти человек попадает в места, где дичь сама ищет человека и, подойдя, спокойно ждет только момента, когда ее зажарят. Съедобные коренья там есть везде, стоит только наклониться, а в ручьях вместо воды течет сладкий и чуть пьянящий сок дерева пыпын, в мире живых встречающегося чрезвычайно редко. Однако Угым сомневался, что все обстоит именно так. Ведь тогда от желающих немедленно умереть отбою бы не было! А в действительности никто, в том числе и он, Угым, совсем не торопится умирать.
Когда ветер и течение пронесли бревна мимо земли, Угым не до конца потерял надежду. Ведь они куда-то плывут, а значит, где-то там может быть и другая земля. Однако наступила ночь, за ней утро, а никакой земли, куда ни посмотри, нигде не было.
А потом гибкие прутья, которыми были связаны бревна, начали лопаться один за другим. Надежда на благополучное завершение плавания сильно уменьшилась, но вдруг откуда-то быстро приплыло нечто странное. Тоже вроде бы два бревна, но широко расставленные и отлично держащиеся на воде. Угым присмотрелся… и громко завопил от отчаяния. На палках между бревен сидели два ану-ану. Значит, сейчас все же придется умереть.
Но ничего подобного не пришлось — это оказались какие-то не такие ану-ану. Они спасли Апу с сыновьями, доставили их в свое стойбище, накормили, напоили и устроили под большой шкурой какого-то странного зверя зеленого цвета — наверное, морского. Первое время Угым опасался, что их сохранили в живых только для того, чтобы потом съесть, но Апа сказала, что он дурак. Это не ану-ану, а почти люди, и они не держат в мыслях ничего плохого.
Вот этого Угым долго не мог понять. У их спасителей волосы только на голове, а тела голые, и они кутаются в шкуры. Ноги длинные. Значит, это ану-ану. Но они добрые, совсем как люди, значит, это не ану-ану. Как такое может быть?
И вот недавно его озарило. Это действительно ану-ану, но хорошие! Оказывается, бывает и такое. Хорошие ану-ану. То есть хоу ану-ану.
Но сказать такое, не запнувшись, не так просто. Слово «хоу», хороший, никак не желало сочетаться с названием ходячего ужаса племени людей! И человек просто не мог такого выговорить.
Угым долго пытался, пока у него не начало получаться что-то вроде «хоаан». Он поделился своим достижением с матерью, которая, оказывается, тоже не могла сообразить, как правильно называть их спасителей. А вскоре все племя знало, что их спасли и перевезли на большой остров могучие и добрые хоааны, великая мать которых может управлять даже молниями. Так что же это получается, человек, значит, способен придумывать новые слова? Но где тогда граница его возможностей? Или ее вовсе нет?
От этих размышлений у Угыма разболелась голова, и он решил вернуться к ним попозже, когда растает снег и снова станет тепло. Наверное, если лечь на мягкую траву и подставить живот теплому солнцу, думаться будет лучше.

Глава 11
Планы обороны, или Что случилось с кроманьонцами

Наступление красных захлебывалось на глазах. Они подняли в воздух оба имеющихся у них Б-52 с ядерными бомбами, но один в темпе окружила пятерка трехкрылых фоккеров образца тысяча девятьсот пятнадцатого года. Бомбер дымил, и его падение было делом ближайших секунд. Второй тянул над обширным густым лесом, но чаща кишела партизанами, уже задравшими в небо свои дробовики. И, значит, этого тоже скоро собьют.
На море дела обстояли ничуть не лучше. Линкор «Бисмарк» вел неравный бой с полутора десятками боевых плотов, закидывающих его камнями. Разумеется, с одним таким он справился бы играючи, пять скорее всего тоже осилил бы, но сейчас ему оставалось только героически потонуть.
На суше танки «Тигр» пытались прорваться сквозь плотную толпу дикарей с палицами, но безуспешно. Один танк уже забили насмерть, два других были повреждены процентов на восемьдесят, а дикарей еще оставалось не менее трех десятков.
Еще раз обозрев поле битвы и убедившись, что никаких резервов у красных вроде бы не осталось, я двинул вперед своего боевого пророка. Заорав что-то явно матерное на неизвестном языке, он устроил землетрясение прямо под крепостной стеной, преграждавшей моим войскам путь к вражеской столице, а потом пробудил вулкан немного сбоку от направления главного удара — чтобы обезопасить наступающие войска от нападения с фланга. Трубно взревев, пошли в атаку боевые слоны. Два пулеметных расчета, непонятно как сохранившиеся у красных, открыли было огонь, но были мгновенно перевербованы специально на подобный случай сопровождавшими армию пятью священниками. До полного поражения противника оставались считаные минуты.
— Сдаюсь, — расстроенно сказала Катя, закрывая свой ноутбук, — но это нечестно. Почему моих «боингов» смогли сбить какие-то этажерки? И уж тем более бородатые мужики в ватниках и с берданками. Кстати, что за странные корабли напали на мой линкор?
— Боевые плоты из позднего палеолита. Я их специально не апгрейдил, дешевле было просто наращивать количество. Собственно, из-за недооценки количественного фактора ты и проиграла. Ресурсов у нас было поровну, но ты их пустила исключительно в развитие, а я в основном в количество, развивая далеко не все технологии.
— В жизни все совсем не так!
— Разумеется, танк не забьешь дубинами и стратегический бомбардировщик не собьешь из дробовика. Однако в игре «Империи Земли» это можно. Но, между прочим, и в здешней жизни возможно что-то подобное. Наше технологическое преимущество над местными троглодитами огромно, но оно не помешает им тупо задавить нас количеством, если мы лопухнемся и допустим их сюда.

Как уже говорилось, дверь в двадцать первый век осталась на маленьком острове и была для нас закрыта по крайней мере до начала апреля, а если не рисковать, то до его конца. И значит, возможности заглянуть в Интернет у меня не имелось, полагаться можно было только на свою память. Кое-что она мне, конечно, подсказала, но далеко не все. Например, я помнил, что дешевый самолет стоит примерно как не очень дорогой автомобиль, но вот включались ли в число автомобилей «Жигули», уже забылось. Мотодельтаплан вроде должен быть немного дешевле самолета, но насколько именно, я тоже не помнил. Впрочем, особой роли это не играло. Наши с Катей финансовые возможности позволяли купить и то и другое, даже если считать недорогим автомобилем «гольф». Просто ни самолет, ни дельтаплан не решали проблемы целиком. А состояла эта проблема в необходимости с началом лета как-то отслеживать, что происходит в проливе между Родосом и материком. Потому как иначе однажды можно будет проснуться от воинственных воплей напавших на наш поселок троглодитов. То, что на самом деле они назывались кроманьонцами, дела не меняло.
Причем в смысле авиации нам еще повезло. Ведь если взять и случайным образом выбрать из всего населения России четырех человек, то какова вероятность, что хотя бы один из них будет иметь представление о пилотировании летательных аппаратов? Ноль целых сколько-то там сотых. А из нашей четверки как-то удовлетворяли этим условиям трое.
На первом месте, разумеется, пребывала Катя. Оказывается, в конце сороковых годов она поступила в аэроклуб, причем летать ей довелось не только на По-2, но и на Як-18 первых выпусков. Ее налет измерялся десятками часов. Если судить по роману Хейли «Взлетная полоса номер какой-то там», то подобных навыков хватит для пилотирования четырехмоторного межконтинентального лайнера.
Вторым был Паша. Чуть ли не половина его службы прошла на аэродромах, где, по его словам, ему неоднократно случалось сиживать за штурвалом Ан-2, причем иногда даже в воздухе.
Мои достижения были скромнее, но тоже отличны от нуля. Одно время я увлекался авиасимуляторами и, кроме того, пару раз летал на мотодельтаплане. Правда, пассажиром, но мне было отлично видно, что там делает пилот.
И только Ксения выпадала из общего ряда. Она не поднималась в воздух ни разу в жизни, даже пассажиром. Но, как уже описано выше, пилотов у нас хватало и без нее.
Впрочем, одно воздушное патрулирование проблемы не решало. Наиболее радикальным выходом было бы заминировать пролив, но пока я не очень представлял себе, как именно это сделать. Классические якорные мины не годились, потому как плот мог иметь осадку и меньше полуметра, то есть они должны быть установлены чуть ли не на поверхности, где их нетрудно увидеть. Да и сколько же мин потребуется для надежного закрытия пролива длиной почти в двадцать километров? Ведь троглодиты могут начать форсировать его и не в самом узком месте.
Поэтому я думал о более высокотехнологичных устройствах, которые должны метров за пятьдесят от проплывающего плота выпрыгивать из воды и взрываться на высоте примерно метра, разбрасывая в горизонтальной плоскости тысячи осколков. Кроме того, мины должны быть дистанционно отключаемыми. Эскизный проект такого изделия я уже составил, и теперь требовалось его радикально упростить, потому как больно уж сложным он у меня получился.
И наконец, вопреки опасениям Катя смогла довольно быстро объяснить Апе, что такое патрулирование побережья и зачем оно нужно. Неандерталка обещала, что с наступлением весны на это ответственное дело каждый день будут выходить по два охотника.

Вообще-то у Кати уже появились свои мысли по поводу обороны острова, не совпадающие с моими. Дело в том, что тех же уток Апа умела не только телепатически подманивать, но и отпугивать тоже. И микромамонтов тоже, но вот с пещерными медведями, леопардами и кроманьонцами ничего подобного не получалась. Неандерталка объясняла — это оттого, что они хищники. А их по определению невозможно понять, не говоря уж об управлении ими.
— Разве медведь — такой уж хищник? — удивился я. — Он, кажется, всеядный, вроде свиньи.
— Вот-вот, и мне тоже кажется, что дело тут не только в системе питания. Наверное, дело в агрессивности. С носорогами у наших друзей тоже ничего не выходит, а они, насколько я в курсе, чистые вегетарианцы. Дело, я так думаю, в отсутствии тренировки. Не больно-то потренируешься управлять каким-нибудь пещерным львом, например. Сожрет быстрее.
Мне показалось, что я понял, куда клонит любимая.
— Так ты предлагаешь как-то раздобыть кроманьонского ребенка и тренироваться на нем?
— Н-нет, о таком я не думала…
Катя явно была слегка растеряна.
— Наверное, может получиться, но мне пришло в голову другое. Следует поступить, как в кино.
Надо сказать, что зимние вечера мы часто коротали за просмотром фильмов. На специально захваченных из будущего флешках у меня их было десятка три, и в один из последних заходов в Москву я привез оттуда большой монитор.
— Тренироваться лучше всего на кошках, — продолжала любимая. — А что? Это хищник, хоть и мелкий. Иногда бывает довольно агрессивным. Но в то же время не опасен, и вообще на подсознательном уровне расположенный к человеку. Я одно время еще в Москве хотела завести кошку, да стало жалко животное. Что с ним будет, когда помру? Ну а теперь это в мои ближайшие планы не входит. Значит, внеси в тетрадку с заказами две… три… в общем, пяток котят. Трех кошечек и пару котов. Весить они все вместе будут немного, максимум два кило, а то и меньше. Сначала мы с Апой попробуем научиться мысленно общаться с ними, а там, чем черт не шутит, дело дойдет и до их более крупных родственников. Наверное, наша обороноспособность может сильно повыситься от присутствия нескольких ручных саблезубых тигров.
То, что идея про кошек пришла Кате в голову после просмотра «Операции Ы», сомнений не вызывало, мы этот фильм позавчера смотрели все вчетвером. А про тигров после чего? Насколько я помнил, «Полосатого рейса» в моей коллекции не было.
— Не волнуйся, до них дело если и дойдет, то не скоро, — успокоила меня Катя. — Но котят все-таки захвати в первый же заход.

Вообще-то меня, как и мою женщину, сильно интересовал вопрос — отчего неандертальцы проиграли битву за жизнь и были уничтожены в истории нашего мира? Раньше, во время редкого чтения научно-популярных статеек, все было вроде понятно — из-за глупости и неорганизованности. У них, мол, были слабее развиты те области мозга, которые отвечают за коллективизм. А объем мозга получился столь большим за счет развития участков, обеспечивающих эмоциональные порывы. Поэтому нет ничего удивительного, что легко возбудимые индивидуалисты в конце концов проиграли дисциплинированным коллективистам, несмотря на свое исходное преимущество в численности.
Так вот, видел я нечто другое. Во-первых, все наши неандертальцы были людьми очень спокойными. Во-вторых, дисциплинированными, вождь обладал вполне достаточной властью. А сам он всегда прислушивался к тому, что ему говорила Апа, так что и тут все было в порядке. В-третьих, у них четко работал принцип «один за всех и все за одного». Не бросили же они больного мальчика, когда еще можно было удрать от появившихся с востока врагов! В-четвертых, среди них встречались и довольно умные особи, уж во всяком случае не глупее, чем среднестатистические москвичи. Так, один из сыновей Апы — не тот, что поначалу испугался нас, приняв за кроманьонцев, а который потоньше, — быстро научился играть в шахматы. И Паша утверждал, что у него очень неплохо получается, хотя поначалу он не мог нормально брать маленькие фигурки своими толстыми и короткими пальцами. Может, причина именно здесь? Руки наших здешних приятелей оказались очень плохо приспособленными для выполнения тонких работ. Причем явно имела место положительная обратная связь. Такими пальцами трудно было изобразить что-то мелкое и изящное. Поэтому никто и не изображал, в результате чего пальцы грубели еще больше. Например, все наши попытки научить хоть кого-нибудь рисовать пока терпели неудачу. Неандертальцы просто ломали и карандаши, и фломастеры. В моем блокноте, куда записывалось, что необходимо притащить из будущего сразу после окончания периода зимней изоляции, давно значились антивандальные письменные принадлежности.
Однако в качестве причины проигрыша это, с моей точки зрения, как-то не очень годилось. Какая разница, насколько аккуратно обработаны каменные наконечники копий, которые противники кидают друг в друга? Здесь тщательно зашлифованные изделия кроманьонцев не имеют никаких преимуществ перед грубо, в десяток ударов вырубленными треугольниками неандертальцев. Хотя Ксения считала, что дело именно в этом, и сейчас Паша по ее подсказкам мастерил игрушки, долженствующие хотя бы в следующих поколениях как-то исправить сложившееся положение вещей.
Павел же считал, что причиной всему является строение языка и глотки аборигенов. Действительно, говорили наши здешние друзья довольно своеобразно. Из гласных у них нормально получались только «А», «У», «О» и «Ы», а из согласных — в основном глухие и шипящие. Вот Паша и родил теорию, согласно которой бедность воспроизводимых звуков ведет к бедности и архаичности языка, а это, в свою очередь, резко тормозит развитие его носителей. Правда, и эта гипотеза меня как-то не убеждала. Да, для постройки атомного авианосца язык неандертальцев явно беден. Но для обеспечения всех текущих потребностей его более чем достаточно. Опять же, что мы видим в будущем? Весьма архаичный и не очень логично построенный язык не помешал англичанам подчинить себе полмира.
У Кати тоже явно имелись какие-то предположения относительно сложившейся ситуации, однако она ими пока не делилась даже со мной. Но, как все мы, явно искала выход, отчего, наверное, и решила заняться невербальной дрессировкой кошек. Хотя во время очередной метели, когда мы вынуждены были два дня подряд сидеть дома, почти не выходя на улицу, она мне рассказала кое-что интересное.

— Кроманьонцы вообще-то появились хоть и позже неандертальцев, но довольно давно, — начала любимая. — По наиболее правдоподобным теориям, где-то порядка трехсот тысяч лет назад. И сразу попытались устроить экспансию из своей родной Африки в Евразию, но поначалу у них ничего не получалось. Коренные европейцы, то есть неандертальцы, стояли насмерть, успешно отражая все атаки пришельцев. Так продолжалось больше двухсот тысяч лет, а потом на Суматре произошло извержение супервулкана Тоба. Как, ты не знаешь, что такое супервулканы? Даже я была в курсе еще до встречи с тобой. Весь двенадцатый год по Интернету кочевали панические статьи о скором взрыве Йеллоустона! В общем, это вот что. Во многих местах раскаленная магма подходит довольно близко к поверхности земли — иногда даже меньше чем на десять километров. Там образуются окруженные твердыми породами области расплава, находящиеся под очень высоким давлением. В большинстве случаев имеются каналы, по которым расплавленная магма, если проплавит совсем тонкую затычку у поверхности, может вырваться наружу. То есть если принять аналогию подземного тела вулкана с паровым котлом, то обычное извержение — это срабатывание его предохранительного клапана. Но такую деталь имеют не все подземные емкости. И, раз нет предохранительного клапана или он обладает недостаточной пропускной способностью, может рвануть сам котел — это и будет извержение супервулкана. Именно такой взорвался на Суматре. И разразилась катастрофа планетарного масштаба.
Всю Индонезию сожгло пирокластическими волнами, но это были еще цветочки. Четверть Азии оказалась засыпана вулканическим пеплом, под которым погибло почти все живое. А потом по всей земле начали выпадать ядовитые кислотные дожди. Полностью вымерли многие виды животных и растений. Довершило же картину глобальное похолодание из-за того, что частицы пепла резко ослабили солнечные лучи. Среднегодовая температура упала на десять, а по некоторым данным — и вовсе на двадцать градусов. Снег в Африке стал обычным явлением, и это продолжалось не меньше трех лет подряд.
Неандертальцам, конечно, пришлось туго, но они, хоть и с потерями, все же пережили тяжелые времена. Все-таки эти люди были привычны к морозам, хоть и не таким свирепым. Опять же им кроме привычки наверняка помогла густая шерсть. А безволосые и выросшие в теплом климате кроманьонцы вымерли почти полностью. Некоторые исследователи считают, что чисто случайно смогли выжить несколько человек, и все.
Кроманьонцам потребовалось двадцать тысяч лет, чтобы восстановить первоначальную численность и возобновить попытки завоевания Европы. Но теперь, судя по результатам, это были какие-то совсем другие люди, несмотря на то что анатомически они остались теми же самыми. Неандертальцы сразу начали терпеть поражение за поражением, и для их полного уничтожения хватило всего пяти тысяч лет. Но что именно случилось с кроманьонцами в результате извержения, я пока понять не могу.

Глава 12
Все выше, и выше, и выше

Все время, пока наш «Катран» преодолевал расстояние от острова Родос до того маленького, похожего на запятую (мы, кстати, его, а теперь уже ее, так и назвали), я чувствовал себя не в своей тарелке. И погода тут была ни при чем — как говорится, и хотелось бы лучше, да некуда. Хоть зима выдалась холоднее предыдущей и довольно снежной, весна наступила рано, в первых числах марта, и была очень дружной. Уже в начале апреля закончились весенние ветры, стало тепло, тихо и солнечно, но мы выждали еще неделю, прежде чем отправиться на Запятую.
За зиму Катя сшила целых два стакселя, и один из них мы поставили на катамаран. От этого он вроде поплыл немного побыстрее, но точно можно будет сказать только на обратном пути — с грузом.
Волновался же я оттого, что маленький остров вовсе не был конечной точкой путешествия. С него предстояло перейти в Москву, а там я не был уже почти полгода. И, понимая, что мысли типа «а как оно там, все ли в порядке» лишены какого бы там ни было основания, все равно волновался. Хотя отлично знал, что вернуться мне предстоит в тот же момент, в какой покинул столицу — плюс всего две секунды. Там сейчас середина декабря. Скоро Новый год, но он не стал ни на минуту ближе за то время, что мы в компании неандертальцев зимовали на Родосе.
Естественно, на Запятой за время нашего отсутствия никого не было и ничего не случилось. Два домика и два сарайчика стояли на своих местах, внутри было чисто и сухо. В бухточке откуда-то появились новые мидии, хоть и не в таких количествах, как при первом моем визите. На огороде в паре мест даже начали пробиваться ростки моркови и картошки, хотя никто ничего не сажал — видимо, осенью мы выкопали не все.
Пройдя на поляну, с которой происходили переходы в будущее, я снова почувствовал какое-то смутное беспокойство. Теперь мне казалось, будто здесь что-то изменилось. Несмотря на то что никаких хоть сколько-нибудь заметных изменений не было!
Я постарался превозмочь иррациональное беспокойство. Даже если в силу каких-то причин путешествия в будущее отсюда больше невозможны, то что теперь, топиться с расстройства? Да нет, мне и тут неплохо. Хотелось бы, конечно, принести оттуда еще много полезных вещей, но, в конце концов, мы и так недурно обеспечены.
Вздохнув, я сел на траву и приготовился к перебросу. Который у меня получился, но не совсем так, как в прошлые разы. Тогда от меня требовалось только желание попасть в будущее и мысленный поворот кольца. Сейчас же понадобилось еще и что-то вроде подтверждения уже отданной команды. Как будто кольцо, почти как компьютер, уточнило: «Вы действительно хотите именно туда?»
— Да, хочу! — вслух сказал я и оказался в своей квартире.
Посидел минут пятнадцать, обдумывая появившиеся нюансы, ни до чего не додумался и потянулся к первому листу памятки, оставленной мной самому себе при отбытии в прошлое перед зимовкой. Понимая, что до следующего визита может пройти полгода и, значит, что-нибудь да забудется, я записал все, что происходило в последние дни, и свои планы на будущее. Так, с работой более или менее ясно, все свои задачи я прекрасно помню. А вот что мне понадобилось на радиорынке? Написано «Царицыно», и стоит какая-то невразумительная закорючка. Кажется, это что-то для Ксении, вот только что? Ага — кажется, вспомнил. Ей понадобилась приблуда к ноутбуку, похожая на коврик для мыши. Но предназначенная для рисования — если по ней чем-нибудь водить, то на экране отобразится траектория. Как она называется, Ксения не знала, я тоже, но купить хреновину все равно надо. Будем надеяться, продавцы поймут, что именно я от них хочу. Ну а если нет — тоже не критично. Если бы этот коврик был позарез нужен Ксюше, то она наверняка бы не раз мне о нем напомнила, а не молчала всю зиму. Значит, ничего страшного не случится, если я приобрету его позже, когда узнаю, как он называется.

На радиорынке быстро выяснилось, что желаемая мной приблуда без затей называется графическим планшетом, да и стоит не очень дорого, так что вечером я перечеркнул запись про нее, ставшую неактуальной после покупки. И вновь задумался, были ли странности в поведении кольца или они мне только показались? И если да, то что они могут означать.
Вообще-то одна гипотеза у меня уже имелась. Правда, с обоснованием у нее пока было не очень, просто мне так хотелось, и уже довольно давно.
Как уже говорилось, кольцо всегда возвращало меня в тот же момент времени и на то же место, откуда был произведен старт. Причем в нашем времени я мог переноситься в прошлое откуда угодно, но возвращался всегда в тот же момент туда же. А это в ряде случаев могло представлять некоторое неудобство. Например, если мне вдруг понадобиться убежать от какой-то опасности, то это получится прыжок в один конец. Ведь когда бы я ни решил возвращаться обратно, все равно в двадцать первом веке будет та же секунда, в которой я его покинул. Разумеется, в прошлом можно будет спокойно все обдумать, вооружиться до зубов, но далеко не факт, что это поможет. Если же мест возвращения в будущее станет хотя бы два, все решительным образом изменится.
Кстати, на рынке я купил не только планшет, но и аккумуляторы — там продавались самые дешевые из тех, что идут для юпиэсов. Ибо автомобильные все-таки были дороговаты, а их основное преимущество — большой стартерный ток — нам было совершенно не нужно. Однако купленные были дешевле, но отнюдь не легче, так что я тащил тяжеленную сумку к машине с остановкой для отдыха. Он состоялся в небольшом туннельчике, в котором под железной дорогой проходило бывшее Старокаширское шоссе. Я стоял, привалившись спиной к неровным камням, и пытался сообразить — там, в прошлом, вроде бы утомляемость была не так заметна? Во всяком случае, от бревен не так немели руки.
В будущем я задержался на пару дней. Да, утомляемость тут явно повысилась, но больше вроде никакого заметного ущерба для здоровья не появилось. А тот, который уже был, не прогрессировал. Впрочем, я все равно вернулся на Запятую с радостью. Потому что там меня ждала Катя. Увидев мое возвращение, она улыбнулась, обвела рукой вокруг и поинтересовалась:
— Нравится?
Причем это она сделала с таким видом, будто только что сама создала весь этот мир специально для меня. И теперь, значит, интересуется, как будут оценены ее усилия.
— Очень! — подтвердил я.
— Тогда почему ко мне никто не бросается с поцелуями?
— Потому что руки заняты сумкой с аккумуляторами.
— Вообще-то я говорила только про поцелуи, а про объятия и прочее, для чего действительно понадобятся свободные руки, собиралась намекнуть немного погодя. Но раз уж ты все равно ничего такого не начинаешь, то тогда расскажи, как прошло путешествие. Мне показалось или со стартом туда что-то было не так?
Я сел рядом, приобнял любимую за плечи, поцеловал в ухо и признался:
— Не знаю. Мне тоже только показалось, но что именно, я так до конца и не понял.
— Зато, кажется, я поняла. Ну-ка, посмотри мне в глаза! И руку дай, надо пульс пощупать. Тебя не тошнит? Странно, вообще выглядишь совершенно здоровым.
— Почему странно?
— Милый, иногда ты начинаешь соображать просто на удивление медленно. Что ты сегодня принес на остров?
— Сумку с аккумуляторами, два пакета еды, бутылку кагора, три мешка цемента и твои кастрюли с антресоли, это они завязаны в пододеяльник.
Тут до меня наконец дошло. Ведь все это весило порядка ста семидесяти килограммов, а я перекинул груз на остров, даже не задумываясь! И без всяких последствий для здоровья, хотя в прошлый раз они очень даже были. Да и вообще, перед переходом ничего такого не чувствовалось, а ведь я как-то научился заранее понимать, тяжело ли будет переместить в прошлое конкретный груз.
— Однако есть два совершенно объективных критерия, — заметила Катя, роясь в пакетике, который она захватила на поляну переноса. — Первый — это когда восстановится возможность перехода в будущее. Насколько я помню, обычно на это требуется часов пять.
— В принципе может хватить и трех.
— Да? Какой ужас — оказывается, у нас почти совсем нет времени! Потому как имеется и еще один признак. В прошлый раз, перетащив сто шестьдесят кило, ты несколько суток не то что куда-то там перемещаться — вообще ничего не мог. Как я это пережила, до сих пор удивляюсь. Предлагаю срочно убедиться, что сейчас такой трагедии не случилось.
Любимая достала из своего пакета простыню и закончила:
— Поэтому не будем терять времени. Пойдем к бухте, за зиму мне надоело заниматься любовью в четырех стенах.
— А ты не замерзнешь? Все-таки еще не лето.
— Если и дальше будешь так сидеть, то, конечно, замерзну. Ну, побежали!

Примерно через четыре часа я пощупал кольцо, прислушался к своим ощущениям и сделал вывод, что способность к перемещению во времени ко мне полностью вернулась. Вообще-то она, кажется, сделала это довольно давно, просто раньше мне было совершенно не до нее.
Мы с Катей оделись и возвратились на поляну. В этот заход мне предстояло купить и переместить на Запятую мотодельтаплан.

Его удалось приобрести сравнительно дешево — всего за восемьдесят тысяч. Правда, слегка подержанный, но зачем нам совсем новый? Мало ли что в нем может отказать! А в данном экземпляре все, что могло сломаться, уже сломалось и починено. Мотор работает как часы, в этом-то я разбираюсь. Да и ни на крыле, ни на тележке нет никаких видимых признаков износа. Кроме того, летательный аппарат был довольно продвинутым — имел руль направления за винтом и управлялся не трапецией, а как самолет — ручкой и педалями.
Правда, один недостаток у дельтаплана все же имелся. Дело было в том, что двухместным он являлся довольно-таки условно. В нормальном положении спинка пилотского места устанавливалась так, что между ней и мотором оставалось сантиметров примерно сорок пять — этакий открытый багажник. Но ее можно было переставить вплотную к движку, и тогда появлялось место, куда в принципе помещался не очень толстый пассажир. От него требовалось втиснуться в эту щель, растопырить ноги и пригнуть голову. В этом случае спинкой для пилота становился живот пассажира. Или грудь, если пилотом буду я, а пассажиром — Катя. По идее больше на этом аппарате вдвоем летать никто не должен, а мы с любимой здесь точно поместимся. Зато не придется переплачивать за по-настоящему двухместную машину, которая стоит как минимум вдвое дороже.
Доставка разобранного дельтаплана в квартиру обошлась совсем недорого, и вскоре я уже собирался обратно в прошлое. Кроме летательного аппарата переносу подлежали еще пять канистр с бензином, и все. Больше я не стал брать по двум причинам. Первая — обещал Кате, что не буду пытаться прямо сейчас выяснить, насколько увеличилась максимальная грузоподъемность. А вторая — даже если бы я притащил, например, десять, то лишние все равно пришлось бы оставить на Запятой, потому как грузоподъемность «Катрана» тоже не беспредельна.

Следующим утром на Родосе впервые в этом мире начались полеты. Сначала мы с Павлом при посильной помощи Кати собрали дельтаплан. Проверили все что могли, после чего любимая заняла пилотское место. Мотор — РМЗ-500 с электростартером — заводился с кнопки, так что даже не пришлось прокручивать винт. Катя двинула вперед рычаг управления двигателем, и дельтаплан покатился по лугу на берегу пролива. Пробежав совсем немного, аппарат взлетел.
Любимая летала минут десять, а потом изящно приземлилась точно на место старта.
— Раньше я считала, что проще в управлении, чем По-2, не может быть ничего, — заявила она, вылезая с пилотского места, но не заглушив движок. — Однако ошиблась. Паш, можешь лететь. Только учти, что напротив мыса слегка поддувает справа, а этот механизм на поперечные движения ручки реагирует совсем тупо. По тангажу — примерно как самолет, но только на очень небольших углах, а потом зависает. Зато на крыло вообще не сваливается, при задирании носа просто проседает. Короче, ничего сложного, я его характер сразу почувствовала.
У Павла получилось не столь безукоризненно. И разбегался он дольше, и взлетел с какими-то подныриваниями, и разворот делал в несколько приемов. Но все-таки нормально слетал и даже приземлился, хоть и не впритык к нам — ему еще пришлось метров тридцать ехать по полю, чтобы подрулить к месту следующего старта. Теперь была моя очередь, но сначала в качестве пассажира.
Я переставил спинку и занял свое место. Пассажир должен садиться первым, наоборот тут не получалось. Потом села Катя. Повозилась, устраиваясь удобнее, хмыкнула и попросила:
— Вадик, подвинь колено, мне к сектору неудобно тянуться. Да не это, а левое! Ты что, не знаешь, где у самолета сектор газа? А, ты его называешь рычагом управления двигателем… в общем, вот он. Да, так нормально. Поехали!
Сначала Катя устроила мне ознакомительный круг диаметром километра три, чтобы я привык к ощущениям полета. А потом начала учить пилотированию.
— Значит, так, хватит отвлекаться, приступаем к занятиям. Как это не отвлекаешься — я что, копчиком, по-твоему, ничего не чувствую? Руки с моей груди сними и положи мне на локти. Ну и ногами просто делай вид, что двигаешь педали, я пойму. Итак, управляешь теперь ты, я просто транслирую твои движения. Давай, Вадик, покажи класс!
— Нормально, — резюмировала Катя минут через двадцать. — Еще пара таких полетов, и тебя можно будет пересаживать вперед. Но не сегодня, пусть впечатления немного улягутся. Можешь вернуть руки на место, садиться я буду сама. Надо же, совсем забыла, до чего это здорово — летать! Прямо-таки петь хочется.
И Катя запела «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», причем неожиданно глубоким и сильным голосом. До сих пор я не подозревал, что любимая, оказывается, так хорошо поет. А ведь у нее дома еще пианино стоит…
— Кать, а ты, случаем, играть не умеешь?
— Умею, на гитаре и пианино. Да ты же его видел!
— Видел, но думал, что оно для мебели. У моей двоюродной сестры оно тоже есть, так там лет двадцать никто даже крышку не открывал.
— Нет, у меня для мебели сервант, софа, два шкафа и тумбочка, а пианино для музыки. Но только не надо его сюда тащить, а то вдруг надорвешься! Лучше купи какой-нибудь синтезатор, они вроде сейчас недорогие.
Я начал вспоминать, сколько, оказывается, всякого разного умеет моя женщина. Бегать, прыгать, плавать как рыба, лазить по деревьям, лечить воспаление легких, читать мысли, делать порох и черную икру, стрелять, летать, а тут еще выяснилось, что играть и петь…
— Кать, а есть на свете хоть что-нибудь, чего ты не умеешь?
— Держись крепче, я тебе сейчас в таком признаюсь, что как бы вниз не свалился… или лучше все-таки до земли подождать? Ладно, слушай здесь. Я совершенно не умею лепить пельмени! Несколько раз собиралась попробовать научиться, да все как-то руки не доходили.

Глава 13
Школа палеоэротической кулинарии

Вечером состоялся торжественный ужин, посвященный успехам нашей хоть и маленькой, но уже вполне состоявшейся авиации. В процессе обсуждения меню Катя закинула было идею насчет пельменей — видимо, решила ликвидировать пробел в своих умениях. Однако Ксения ее обломала, сказав, что настоящие сибирские пельмени можно сделать только с заморозкой, а оскорблять наш тонкий вкус каким-то суррогатом она не желает. Поэтому все желающие помочь могут взять ножи и резать мясо на тонкие плоские кусочки (она показала пальцами на какие). Паша будет их отбивать, а она, как заправский шеф-повар, следить, дабы никто не напортачил. Потом, разумеется, своими руками внесет завершающий штрих, в результате чего блюдо приобретет потрясающие вкусовые качества.
Получилось действительно нечто бесподобное. Ксения слегка обжарила тонкие пластинки отбитого мяса, потом завернула в каждый из них немного вареной гречки, так что вышло нечто вроде блинчиков с мясом, только наоборот. И потушила полученные изделия в собственного приготовления соусе из каких-то местных кореньев. В общем, блюдо пошло на ура, да и самогон в этот раз Паше удался просто замечательно. Правда, ужин и проходил, и закончился не совсем обычно.
До этого Павел не особенно увлекался дегустацией своего продукта, да и Ксения бдила, чуть ли не перед каждым глотком перечисляя ему его болячки и прогнозируя, во что они превратятся в случае злоупотребления алкоголем. Сейчас же она, наоборот, регулярно подливала своему благоверному, объясняя, что стрессы очень вредно действуют на организм, если их вовремя не снять.
— Для нас с тобой такая мелочь, как полет, стрессом быть никак не может, так что нет никакой нужды в неумеренном снятии, — шепнула мне Катя.
— Ага. Опять же лично я предпочитаю снимать его несколько иначе. Поможешь?
— Разумеется. Ой, а Паша-то совсем нажрался! Не иначе Ксюха замыслила какую-то гадость.
Ну насчет «совсем» Катя несколько преувеличила, до откровенно свинского состояния ему было еще далеко. Но все же он помаленьку начал клевать носом, а откушав еще стаканчик, подсунутый ему заботливой подругой, немного косноязычно извинился и ушел спать. Ксения же сделала большие глаза и заявила:
— Ребята, а я тут все думала насчет наших неандертальцев, думала… и так мне их жалко стало! У них же никаких перспектив. Не важно, это из-за устройства гортани, благодаря которому у них язык очень бедный, или из-за грубых пальцев, непригодных для тонкой работы, но только в историческом плане им ничего не светит. Вымрут, бедняги, а ведь вполне приличные люди, даже получше многих некоторых из двадцать первого века. Однако сама природа подсказывает нам выход! Вот как раз в теперешние времена на Алтае живут так называемые денисовские люди, они очень похожи на наших неандертальцев. И туда то ли уже пришли, то ли скоро придут кроманьонцы. Но, наверное, их совсем мало дошло, или это были другие, не такие воинственные, как здесь, только нападать на местных они не стали, а принялись с ними усиленно скрещиваться. И их совместные потомки быстро прогрессировали настолько, что смогли в кратчайшие сроки переплыть океан и заселить Австралию!
Я давно научился без слов понимать любимую и сейчас по лицу видел — она считает, что Ксения несет явную чушь. Но пока Катя молчала, и это подвигло докторшу к дальнейшему изложению своей идеи.
— Может, нам им помочь в этом плане? Внести, так сказать, свежую струю.
— Неандертальцы и мы — это разные виды, — несколько напряженным, но пока еще спокойным голосом сказала Катя. — И возможность появления нормального потомства при таком скрещивании не доказана.
— Но ведь ее никто пока не опроверг! Вот я и предлагаю поставить эксперимент. Правда, тут возможны некоторые трудности, так сказать, геометрического характера. Больно уж у Паши инструмент здоровый. Я-то ничего, а неандерталки… у их мужиков раза в три меньше. Может, Ва…
Закончить Ксения не смогла, ибо встретилась взглядом с Катей.
— Вадик, ты не можешь за мной немного поухаживать? — обернулась ко мне любимая. — Тогда принеси, пожалуйста, мой ТТ, он в нижнем кармане камуфляжной куртки, что висит справа от двери. Кажется, тут сейчас кто-то доболтается.
— Я имела в виду, что Вадиму нет никакой нужды в этом участвовать, — не на шутку испугалась Ксения. — Паша справится, особенно если ему все объяснить и проследить за процессом.
— Он что, согласен? — удивился я.
— Конечно! То есть я у него завтра спрошу. Но ведь кроме Паши тут нужна еще и неандерталка. Катерина, поговори с Апой, а? Пусть она подберет девушку и объяснит ей необходимость такого действия.
— Ладно, поговорю. Но если Апа откажется, то ты мгновенно забываешь все свои прикладные идеи полового характера! Ясно? И мы с Вадимом, пожалуй, пошли баиньки, пока ты тут спьяну еще чего-нибудь не придумала.

Перед самым сном я спросил Катю:
— Как ты думаешь, насчет скрещивания Ксения серьезно или на нее просто яблочный самогон так подействовал?
— Боюсь, что серьезно. Может, она и права, но мне, как представлю тебя за оказанием такой помощи нашим сестрам по разуму, Ксюху хочется просто придушить.
Я тоже попытался представить себе что-то подобное, и меня чуть не вывернуло наизнанку.
— Нет уж, на меня пусть никто не рассчитывает.
— Паша справится, — хихикнула Катя, — особенно под руководством Ксюхи. Кстати, подозреваю, что она имеет в виду и противоположный вариант, то есть сама не против непосредственно участвовать в процессе, но пока держит его при себе. Наверное, на десерт. Или опасается, что ее Паша сразу прибьет, как узнает.

С утра я задумался о том, что нам не помешал бы холодильник. И не только для пельменей, хотя и для них тоже. Сейчас же лето, и мясо, даже в вареном виде, долго не хранится. Птица — ладно, ее все равно съедают всю и сразу. А если это слон, пусть даже здешний, то есть волосатый и маленький?
Но самое простое решение — сходить в двадцать первый век и купить холодильник в магазине — не годилось. Купить-то я его куплю, а дальше с ним что делать? Маленький нас не устроит, а большой кроме размеров имеет еще и вес. Разобрать перед транспортировкой? Я, конечно, не спец по холодильному оборудованию, но, по-моему, бытовые холодильники для этого не предназначены. Опять же если мы вынуждены будем покинуть остров Родос, как с ним быть? Неандертальцы, конечно, ребята здоровые, но им и без холодильника найдется что тащить. Нет, это не годится. Итак, что мне нужно? Легкий разборный холодильник объемом кубометра два и с морозилкой не менее половины кубометра, причем такой, чтобы в разобранном виде его мог не надрываясь тащить один неандерталец. Увы, промышленность ничего подобного не выпускает. И не потому, что не может, а потому, что такой холодильник на фиг не нужен никому, кроме меня. И что же теперь, отказаться от этого столь полезного изделия? Вот еще, его просто надо сделать самому, только и всего.
Катя одобрила мою идею, и после недолгого обсуждения мы пошли проведать, не проснулся ли уже Паша. В моих планах перед внесением свежей струи в генофонд неандертальцев ему предстояло поработать прорабом на строительстве плотины первой в мире гидроэлектростанции. Ведь для работы холодильника нужна электроэнергия, а рядом с нашим поселком протекает непересыхающий ручей, который в принципе даже можно назвать небольшой речкой. Правда, зимой он (или она) может замерзнуть, но зачем тогда будет нужен холодильник? В общем, пусть Паша строит плотину, а я принесу из будущего всю ее электрическую начинку.

Вскоре мы с Катей спустили на воду «Катран» и двинулись в сторону Запятой. Катамаран я выбрал потому, что детали плотины и холодильника хоть и не должны оказаться тяжелыми, но будут иметь довольно приличный объем. Шторма же в ближайшее время вроде как не предвиделось.
В Москве я пробыл обычные три дня, по истечении которых вернулся на Запятую, имея при себе бухту сетевого провода, генератор от «Жигулей», небольшой аккумулятор, три велосипедные цепи, шесть велосипедных же звездочек различного диаметра, кусок тонкостенной стальной трубы в качестве оси водяного колеса и набор подшипников. Это были детали электростанции. Для собственно холодильника в минус сороковое тысячелетие прибыли семь листов тридцатимиллиметрового пенопласта размером метр на два, дюралевые уголки, клей и крепеж. Плюс, разумеется, элементы Пельтье и самодельный ШИМ-регулятор к ним. И немного продуктов, которые я купил по дороге с работы, но есть не стал, ибо торопился к своей женщине.
Катя обозрела сваленное на поляне переноса оборудование и начала подсчитывать:
— Так, это понятно… цепи и звездочки для редуктора… с уголками все ясно… семисот ватт явно должно хватить и даже останется… а куда столько пенопласта? Четыре куска на дверь и боковые стенки, один на верх и низ, один запасной, а седьмой куда?
Вообще-то я на всякий случай взял два запасных листа, ибо стоили они немного, а весили и вовсе ничего. Но сказать об этом не успел.
— О, — воскликнула моя ненаглядная, хитро глянув на меня, — догадалась! Действительно, мы же ни разу еще не пробовали на пенопласте. А что, я ведь тут загорела, как креолка, да и ты тоже, и на ослепительно-белом фоне мы должны неплохо смотреться. Прямо сейчас начнем или сначала сгрызем чего-нибудь во избежание упадка сил?
Мне, разумеется, хотелось заорать «Конечно, прямо сейчас, какой еще упадок?!», но я взял себя в руки, чинно кивнул и начал выкладывать продукты из пакета.

Мы покинули Запятую поздним утром следующего дня и уже после полудня пришвартовались в бухточке метрах в трехстах от поселка. Быстро нагрузили барахлом прибежавших встречать нас сыновей Апы, вытащили пустой катамаран на берег и двинулись за нашими носильщиками.
Убедившись, что строительство плотины стартовало нормально и результатов можно ожидать дня через три-четыре, я приступил к изготовлению водяного колеса.
Некоторые, конечно, могут удивиться, зачем я связался с гидроэлектростанцией, а не поставил ветряк аналогичной мощности. Так вот, тому было сразу несколько причин, перечисляю по мере возрастания важности.
Первая причина — вес. Мой комплект весил раза в полтора меньше, чем готовый ветрогенератор аналогичной мощности.
Вторая — стоимость. За самый дешевый семисотваттный ветряк просили раз в десять больше, чем я заплатил за жигулевский генератор, подшипники и звездочки.
Третья причина — ремонтопригодность и обеспеченность запчастями. Тут, я думаю, и без объяснений все понятно. Кроме того, на Родосе все-таки иногда случаются безветренные дни, а ручей течет постоянно.
И, наконец, трудоемкость сопутствующих работ. Это не минус гидроэлектростанции, а ее плюс, ибо труд, как некоторые утверждают, сделал из обезьяны человека. Так что пусть неандертальцы трудятся. Они, конечно, уже далеко не обезьяны, но и на полноценное человечество пока не тянут. Ибо у человечества должно быть будущее, а у них его нет. Точнее, не было до нашего появления здесь, а что будет после него, пока еще совершенно неясно.

На постройку электростанции и изготовление холодильника ушло три дня. Я работал, Паша тоже, Ксения занималась обследованием двух девиц (во всяком случае, она их так называла, хотя я бы наверняка подобрал какое-нибудь другое слово), выделенных Апой на программу улучшения генофонда неандертальцев. Кстати, как мне сказала Катя, Апа сама задумывалась о подобном, но не знала, к кому и как подойти с такой идеей. Катя же в основном летала, производя разведку береговой линии материка напротив нашего острова. И вскоре произошли сразу три события.
Я запустил электростанцию, подключил к ней холодильник и убедился, что все работает. Излишки электроэнергии пошли на подзарядку наших аккумуляторов для освещения, а то ветряк на два дома справлялся только при сильном ветре.
Прилетевшая с очередной разведки Катя сообщила, что, похоже, наша спокойная жизнь кончилась. С северо-востока к берегу пролива движутся две группы кроманьонцев. Небольших, человек по десять. Идут параллельно друг другу, но между ними километров пятнадцать. То есть это явная разведка, и самое позднее послезавтра они будут у цели.
Ну а Ксюша сказала, что она все выяснила и первую девушку надо осчастливить уже сегодня вечером, а вторую — дня через три. Паша попытался что-то промямлить насчет того, что ему нужно готовиться к грядущей схватке, чистить оружие, настраиваться на боевой лад, но эти слабые попытки увильнуть Ксения проигнорировала.

Вечером мы с Катей попытались обсудить возможные варианты боевых действий, ибо непонятно почему вся наша маленькая колония единогласно назначила главнокомандующим меня. Наверное, потому, что из всех нас я был единственным, кто стрелял в кроманьонца и даже в него попал. Ксения же с Пашей их толком и не видели.
Мы успели прийти к выводу, что раньше чем дней через пять нападения не будет, ибо силами двадцати человек оно бессмысленно, и нападающие это должны понимать. Должны подойти основные силы. Кроме того, агрессорам придется построить плоты, а это тоже за пять минут не сделаешь, и, главное, строить их придется у берега. То есть с воздуха прозевать строительство будет трудно.
Однако тут наши глубокомысленные рассуждения были прерваны воплем Ксении, донесшимся из соседнего дома:
— Пашка, олух, осторожнее, девочке же больно!
— М-да, — сказал я, вспоминая, что за мысль у меня мелькнула перед самым этим воплем. И куда-то исчезла сразу после него. А, вспомнил — в паре мест, наиболее удобных для высадки вражеского десанта, можно будет быстро установить хоть и примитивную, но вполне работоспособную охранную сигнализацию. А то мало ли, вдруг кроманьонцы все-таки ухитрятся приплыть к нам незаметно.
— Это где? — Катя развернула недавно составленную карту острова, но тут от соседей снова донеслось:
— Да когда же ты кончишь, неуемный, у бедняжки уже совсем сил не осталось!
— Тьфу, — с чувством сказала Катя. — Нет, я в такой обстановке обсуждать серьезные вопросы не могу.
После чего встала и закрыла окно.
А на следующий день Ксения наконец продемонстрировала нам, каковы они, настоящие сибирские пельмени из свежезабитого мамонта, пусть даже и мелкого. Ответственно заявляю — ничего даже близко напоминающего их мне в двадцать первом веке пробовать не доводилось.

Глава 14
Война и мир

Дальнейшее развитие событий показало, что мы несколько переоценивали расторопность кроманьонцев и недооценивали их основательность и упорство. Ни через три дня, ни через четыре, ни через неделю на нас никто не напал. Но к берегу все подходили и подходили мелкие группы воинов, и через пару недель мы уже оценивали их количество человек в шестьдесят. Причем это были именно воины — ни женщин, ни детей, ни стариков среди них не было. Катя пару раз слетала на разведку в глубь материка и нашла одно стойбище километрах в двадцати от берега. Но не очень большое, что означало — где-то неподалеку есть еще как минимум одно. Вот только искать его мы не стали — все-таки столь дальние полеты были довольно опасны. В случае отказа двигателя пилоту придется десятки километров топать до берега мимо саблезубых тигров, кабанов, пещерных медведей и, самое главное, кроманьонцев. Впрочем, приблизительное направление, в котором располагался второй лагерь, мы вычислили быстро. Почти каждый день к берегу с севера приходили пять-шесть человек с тюками шкур за спиной, сгружали тюки и уходили обратно. Похоже, они снабжали продовольствием готовящийся к десанту отряд, ибо у самого берега, как нам сказали наши неандертальцы, охота была плохой.
К середине третьей недели осады на берегу начали появляться бревна, причем сразу много. Пока их складывали на берегу небольшой бухточки, из которой, судя по всему, наши враги собирались начать штурм.
Мы, разумеется, тоже не теряли время даром.
Паша ковал из арматуры шипы для палиц — основного оружия ближнего боя неандертальцев. Впрочем, четверо смогли понять, что такое режуще-колющее оружие, и теперь учились обращаться с мечами из автомобильных рессор.
Я резал двухдюймовую водопроводную трубу на куски сантиметров по двадцать и приваривал к ним глухие донца и крышки с отверстием для засыпки пороха и просовывания фитиля. Испытания показали, что, несмотря на примитивность, бомбы получились неплохие, особенно если на трубу нанести кольцевые надпилы.
Когда на том берегу скопилось достаточно бревен, мы собрались на военный совет, дабы решить, нужно ли наносить превентивный удар или лучше дождаться нападения, а потом действовать от обороны.
— Разбомбить их верфь к хренам свинячьим, и все, — убежденно заявлял Паша. — Вплавь им сюда не добраться.
Однако Катя была против.
— Бревна мы, может, и разбомбим, так они натаскают новых. Да еще примут какие-нибудь меры, чтобы подобное больше не повторялось. А потери среди кроманьонцев будут не такими уж большими. После первого же налета, а это всего несколько бомб, они начнут разбегаться, едва увидев дельтаплан. Нет, эту задачу лучше решать радикально. Открыть огонь с воды и с воздуха, когда основные силы атакующих будут примерно посередине пролива. Это хорошо тем, что в таких условиях даже легкое ранение скорее всего станет смертельным, потому как человек не сможет интенсивно грести и его почти наверняка унесет в открытое море.
— А зачем же мы тогда, как папы Карло, уже неделю подряд мастерим бомбы? — поинтересовался я.
— Затем, чтобы после уничтожения десанта совершить налет на известное нам стойбище. Так как народ там остался менее подвижный, чем на берегу, и сидит более скученно, то и потери среди него будут больше. В общем, нам надо настолько ослабить противостоящее нам племя или группу племен, чтобы еще несколько лет после этого они были заняты исключительно собственным выживанием.

Вообще-то, если бы нападающие повели себя более разумно, они вполне могли создать нам серьезные трудности вплоть до летальных. Ведь никаких ресурсов, чтобы прикрыть пригодную для высадки тридцатикилометровую береговую полосу, у нас не было. Ни людских, ни технических. Кроманьонцам следовало малыми силами обозначить атаку в одном месте, а самим мелкими группами высаживаться в нескольких других, и вряд ли мы смогли бы эффективно противостоять такой тактике. Но, видимо, сказался недостаток опыта — ведь люди еще только-только начинали воевать с себе подобными. Наверняка сыграло роль и то, что наши противники были весьма посредственными мореплавателями и поэтому выбрали для переправы самое узкое место пролива. И начали переправляться довольно компактной толпой.
Когда последние плоты нападавших удалились не меньше чем на километр от берега, а первые уже приблизились к середине пролива, началась операция по отражению агрессии. Катя подняла в воздух дельтаплан, а я дал мотору полный газ и направил только что переклассифицированный в линейный крейсер «Барсук» навстречу плотам. В качестве главного калибра он имел Пашин карабин, а универсального — винчестер и наган. Тульскую двустволку мы оставили Ксении как оружие последнего шанса.
Нашей задачей была стрельба по авангарду, и мы быстро к нему приближались. Катя же должна была заняться последними, а если в ТТ останутся патроны, то и предпоследними.
— Ладно, давай попробуем, — буркнул Паша, когда до плывшего первым плота осталось метров триста.
Я чуть довернул нос лодки, чтобы Паше было удобнее, и сбросил газ.
Павел довольно долго целился, а потом выстрелил раз, затем другой. Торчащий на самом носу плота дикарь завопил и свалился в воду.
— Плохо, — скривился Павел, — так на них, гадов, патронов не хватит. Давай приблизимся еще метров на сто. Думаю, это не страшно — даже если у нас заглохнет мотор, мы все равно легко уйдем от них на веслах.
После сокращения дистанции процесс пошел существенно лучше — теперь Павел допускал не более одного промаха на обойму, а иногда и вовсе ни одного.
В основном кроманьонцы плыли по четыре на каждом плоту из двух бревен. И Паша отстреливал двоих, после чего оставшиеся двое не могли управиться с плотом, и его начинало помаленьку уносить в открытое море.
Над нами пролетел дельтаплан, и Катя в качестве оценки нашей деятельности показала большой палец. Видимо, у нее кончились все три магазина (еще два я смог купить там же, где и гильзы), а заряжать их в воздухе она, естественно, не стала.
Скоро дельтаплан пролетел в обратном направлении, а Паша стал стрелять заметно реже, ибо кончались и патроны, и противники.
— Так, — скомандовал он, — вон, видишь плот, на котором трое лежат, а левее его другой, поменьше, на нем один лежит, а другой бесится? Давай между ними, там, в глубине, кажется, еще не всем хватило.
— Ну, похоже, стрелять больше не в кого, — сказал Павел, обозревая поле битвы. — И ладушки, а то осталось всего две обоймы и два патрона в карабине. Будем надеяться, что у Катерины получится с порохом.
— Обязательно, — подтвердил я, глядя на покрывающие брезент на дне лодки гильзы. Их было много. Пули для переснаряжения предстояло изготовить мне, а порох — моей женщине.
Вообще-то возможность купить бездымный порох у меня появилась с получением разрешения на гладкоствол, но «Сокол» для винтовочных патронов не годился. Я прочитал в Интернете, что у карабина от его использования может разорвать ствол или выбить затвор. Однако Катя сказала мне, чтобы я принес из будущего медицинского эфира и парафина. Ацетон у нас еще остался, спирт мы вообще гоним сами, так что никаких проблем с производством подходящего пороха из «Сокола» она не видит.
Я чувствовал не то чтобы разочарование, но явно что-то похожее. Как же так — мы, можно сказать, чуть ли не дрожали от страха, долго готовились, прикидывали, куда и как бежать в случае чего и кого брать с собой, а тут такой облом! Выплыли, постреляли, дельтаплан взлетел, Катя тоже постреляла, и все. Половина врагов уже на дне, а оставшиеся, хоть пока и на поверхности, надолго там не задержатся. Правда, Катя хотела еще слетать к стойбищу. Может, ну их? Там же только старики, женщины и дети, а какая от них может быть опасность?
— Самая обыкновенная, — пожала плечами любимая. — Дети вырастут, старики научат их обращаться с оружием, женщины нарожают им смену и помощь, и вся эта банда придет убивать наших детей. Нет уж, лучше заранее принять меры.
С этими словами Катя начала вешать бомбы на крючки по бокам от пилотского кресла. Из каждой бомбы торчал двухметровый шнур, конец которого следовало привязать к раме тележки. Тогда после сбрасывания бомбы веревка дернет за терку, та зажжет охотничью спичку, и секунд через пять-шесть прогремит взрыв.
Катя летала почти полтора часа, и я уже начинал волноваться, хотя по рации мне уже было сказано, что все в порядке. Но вот наконец из-за холмов по ту сторону пролива показалась движущаяся черточка дельтаплана, и минут через десять я обнимал усталую Катю.
— Разумеется, часть разбежалась, но, по-моему, не очень большая, — сказала она, когда к нам подошли Паша с Ксенией. — Надеюсь, им теперь долго будет не до нас.

Вечером мы как-то самопроизвольно сели обсуждать благополучно пережитый штурм, ну и выпить по чуть-чуть, но не Пашиного самогона, а Ксюхиной легкой настойки из лесных ягод.
— И чего они к нам вообще полезли? — недоумевала Ксения. — Дичи на острове немного, не сравнить с материком. Неандертальцы на них нападать не собираются…
— Пока, — уточнила Катя.
— А что, когда-нибудь соберутся?
— Если нам удастся убедить их в необходимости подобного образа действий, то да.
— Но почему мы должны их убеждать?
— Потому что мы знаем, что люди всю свою историю стремились уничтожить тех, кто от них хоть чуть-чуть отличается. Исключения были, но их не так много. А вообще большая часть истории человечества — это история межрасовых, религиозных и просто захватнических войн. А вот неандертальцы меж собой пока не воюют. Да, споры случаются, и часто разрешаются силой, но это не войны, а драки, причем с правилами. Запрещено использовать палки толще двух пальцев и длиннее руки. Запрещено чем-либо кидаться. Возможно, есть и другие аналогичные запреты.
— Ып, ум-ум мым! — встряла в беседу присутствующая на наших посиделках Апа.
— Еще запрещено кусаться, — перевела Катя.
— Так это, наверное, они только внутри племени так свои споры решают, — усомнился Павел.
— Нет, и межплеменные конфликты разрешаются похоже. Если, что, кстати, бывает довольно редко, два племени не поделят охотничьи угодья, то от каждого выставляется оговоренное количество поединщиков — обычно от трех до пяти. Чьи бойцы победят, тот и прав. Но даже такой сравнительно мягкий способ силовых решений применяется нечасто. Как правило, вожди и великие матери конфликтующих племен как-то договариваются о компромиссном решении. Убийство соплеменника — редчайший случай, и совершивший его носит клеймо преступника всю оставшуюся жизнь. Были ли когда-нибудь примеры подобных отношений в нашей истории? По-моему, нет.
— Да уж, — вздохнула Ксения, — всяких зверств в истории было более чем достаточно. Только в последние годы человечество немного цивилизовалось.
— Вот те раз! — даже привстал Павел. — Югославия, Ближний Восток, Украина — вот уж торжество пацифизма-то там как разгулялось! Не говоря уж про Кампучию и Руанду. Нет, люди какими были, такими и остались. Долго ли Израиль просуществовал бы без самой дееспособной в регионе, а то и в мире армии? Прямо как мы на своем острове, кстати. Поэтому предлагаю выпить за евреев.
Почти все, включая Апу, приняли по стаканчику, только Катя почему-то отказалась. Настойка была настолько легкой, что ее можно было пить даже неандертальцам. Разумеется, понемногу.
— Катерина, ты не видела, смог ли кто-нибудь из аутсайдеров вернуться на свой берег? — поинтересовался Павел, вдумчиво закусив.
— Видела. Никто не смог. Хотели-то многие, но я никому не дала. Кстати, Вадик, в первый же заход принеси из двадцать первого века гильз для моего ТТ. Дельтаплан — это же не лодка, и почти все мои гильзы сейчас на дне пролива. Остался один неполный магазин.
— Хорошо, — кивнул я. — Наверное, и пороха с капсюлями тоже?
— Да, причем побольше. Столько, сколько можно взять, не возбуждая подозрений о подготовке теракта. Да, и захвати еще канистру электролита для аккумуляторов — пора, пожалуй, начинать пытаться производить самим и бездымный порох тоже. Хотя, с другой стороны, человечество лет семьсот подряд воевало исключительно дымным и не жаловалось.
— Ох, и с чего же это люди такие сволочи, — пригорюнилась Ксения. Кажется, она уже слегка опьянела. Или просто переволновалась за день, а теперь ее отпустило.
— Это точно, — подтвердила Катя. — Куда ни придут, везде первым делом учинят геноцид. Добрались до Австралии и тут же извели всю местную мегафауну под корень. Потом пришли в Сибирь и перебили мамонтов — настоящих, а не ту мелочь, что водится на нашем острове. Из Сибири перебрались в Америку, вот уж там развернулись вовсю! Ладно, пустили они под нож гигантских короткомордых медведей и пещерных львов, это все-таки довольно опасные звери. Но гигантских ленивцев-то за что? И уж тем более лошадей. Это им, кстати, потом аукнулось. Вряд ли у европейцев получилось бы так легко завоевать обе Америки, будь у аборигенов лошади. Но их не было, всех изничтожили аж за десять тысяч лет до Колумба. И в сравнительно недавние времена люди вели себя ничуть не лучше. На Командорских островах жили стеллеровы коровы, на Маврикии — дронты, на Гавайях — гигантские гуси, а в Новой Зеландии — огромные птицы моа. Но пришли люди — и в кратчайшие исторические сроки не стало ни коров, ни дронтов, ни гусей, ни моа. Неандертальцы же бродят по Европе уже почти полмиллиона лет, и до сих пор у них никто почему-то не вымер.

Поздним вечером, когда мы вернулись домой с посиделок, я осторожно спросил любимую:
— Кать, а вот ты говорила перед полетом про наших детей. Это было вообще или?..
— Ну вот, и у тебя наконец-то прорезалась интуиция. И хорошо, а то я опасалась, что ты заметишь изменения в моем облике в лучшем случае месяце на девятом. Ты уже готов стать отцом? Если нет, тебе остается еще семь месяцев на подготовку.

Глава 15
Суровые будни моряков, или Очень кушать хочется

Остаток сентября прошел без потрясений, кроманьонцы не появлялись. Хотя, разумеется, мы не отменили патрулирование береговой линии острова и разведывательные полеты через пролив на дельтаплане. Но, видимо, учиненный нами разгром сместил жизненные приоритеты пришельцев. К сожалению, никто не мог сказать, надолго ли это.
Осень порадовала нас отменным урожаем с огородов. Впрочем, это прогнозировалось еще летом, поэтому Павел мобилизовал неандертальцев на выкапывание большой и глубокой ямы под погреб, а потом — на заготовку и транспортировку бревен для потолка, пола и стен. Получилась глубокая землянка, но не для людей, а для овощей и корнеплодов. В таком помещении все время будет держаться температура, близкая к среднегодовой, а она, по моим наблюдениям, составляла тут плюс пять-шесть градусов. Погреб был сооружен рядом с сарайчиком, в котором стоял холодильник. В конце октября я его выключил, протер изнутри спиртом и запер до весны.
Вопреки моим опасениям, беременность у Кати протекала не так чтобы тяжело. Если бы я не умел без слов понимать любимую, то, возможно, ничего и не заметил бы. А так иногда замечал, что ее, кажется, поташнивает и ест она через силу. Но никаких жалоб, повышенной нервности, а уж тем более беспричинных скандалов с ее стороны не было. Хотя я морально приготовился к этому, но, слава богу, оказался перестраховщиком.
Из последнего в этом году захода в двадцать первый век я привез пять баллонов для «Валдая», они продавались отдельно. Четыре под конкретную задачу и один запасной. И пятерых беспородных котят, набранных в разных местах по объявлениям «отдам в добрые руки». Еще один лодочный мотор — точно такую же «Хонду», как та, что стояла на «Катране», я приволок сразу после отражения нападения на Родос.

Баллоны и мотор понадобились нам в связи с резким сокращением числа карликовых слонов на острове. Апа сказала, что на них больше охотиться нельзя. Если убить еще хотя бы десяток, то оставшиеся быстро вымрут сами, без нашего участия. И значит, охотиться теперь придется в основном на материке. Поэтому я решил сделать большой грузовой катамаран — ведь пролив неширокий, и волнение выше четырех баллов бывает в нем редко. Теперь Кате предстояло сшить брезентовые оболочки для каждой пары баллонов, а мне — соорудить мощный дубовый каркас, способный выдержать две тонны с запасом. Правда, катамаран с такими необычно широкими поплавками вряд ли будет быстрым, но ни у кого не было намерений устраивать гонки. Его задача — перевозить охотников на материк, а потом сначала их добычу, а затем их самих обратно. Парусное вооружение на него было решено не ставить, обойдется двумя «Хондами». С «Катрана» можно спокойно снимать мотор, зимой он все равно будет лежать в сарайчике рядом с «Барсуком».
Кстати, я более или менее разобрался с небольшими странностями в поведении кольца. Кажется, оно было на грани открытия возможности переносить своего оператора еще куда-то, но для превращения упомянутой возможности в реальность на этом следовало максимально сосредоточиться, чего я совершенно не собирался делать от слова «вообще». Кажется, из-за этого переходы в двадцать первый век стали получаться чуть труднее, но зато обратно — заметно легче. Именно с этим было связано повышение грузоподъемности, удивившее Катю в начале лета. Меня такое положение дел вполне устраивало. Ведь оно означало, что если уж я смог попасть из палеолита в двадцать первый век, то обратная дорога откроется обязательно и с куда меньшими усилиями. И чего, спрашивается, можно желать еще?
В Москве же все шло без каких-либо неожиданностей. Доллар с евро, как и почти весь год до этого, потихоньку ползли вверх, рубль и реальные доходы населения — вниз, цена нефти падала, цена бензина росла. В общем, лично я не видел никаких нарушений стабильности.
Правда, в институте начали поговаривать о грядущем сокращении штатов. Никто ничего толком не знал, но ни один не сомневался, что сокращать будут не начальство, а инженеров и младших научных сотрудников. Впрочем, меня это не очень волновало, хотя я был именно инженером.

Третья зима в прошлом пришла рано, в конце октября, и была довольно морозной. Еще до нового года по нашему берегу пролива стал намерзать лед. Катя слетала к материку и убедилась, что и там то же самое. Ксения даже начала волноваться, как бы пролив не замерз вообще. Я — пока не очень, ибо с той скоростью, с которой шло расширение ледовой полосы, для завершения процесса потребуется лет пять. Кроме того, в проливе хоть и не очень сильное, но все же течение. Однако на всякий случай следовало принять хоть какие-то меры, и Паша увеличил интенсивность лесозаготовки, а я сел рисовать эскизы судна повышенной грузоподъемности.
Наш новый катамаран, который мы еще в процессе изготовления назвали «Мамонт», был готов двадцать второго ноября, а двадцать четвертого совершил свой первый поход к материку. Задержка была связана с тем, что мы ждали погоду.
В первоначальный проект пришлось почти сразу вносить изменения. Ибо возник вопрос — а как его спускать на воду и, главное, потом вытаскивать оттуда? Ведь почти везде вдоль берега лед, а к февралю, наверное, он будет везде без всяких «почти». Я обозвал себя идиотом за то, что не посмотрел в Интернете, как эта проблема решается в двадцать первом веке. Ведь не может быть, чтобы никому до нас не потребовалось спустить лодку на воду, когда вдоль берега лед! Но путь к Интернету остался на Запятой, а я сидел на Родосе, поэтому пришлось думать своей головой.
После недолгих раздумий я решил несколько усложнить каркас. По первоначальному проекту он клался поверх поплавков и привязывался за специальные петли к их брезентовым оболочкам. Теперь же каркас дополнялся двумя изогнутыми брусьями-килями, охватывающими поплавки снизу. То есть получился какой-то гибрид ледокола с санками. Предполагалось, что сооружение сначала поедет по льду именно как сани. Потом лед начнет над ними проламываться, и в этот момент экипаж, ранее его толкавший, должен быстро запрыгнуть на палубу. Вес корабля увеличится, и дальше он уже сможет добраться до свободной воды в режиме ледокола. Ну и назад — в обратной последовательности.

В первый поход «Мамонт» повели мы с Катей, хотя изначально предполагалось, что постоянным капитаном, механиком и рулевым на нем станет Павел, а испытания мы будем проводить втроем. Однако, узнав о наших планах, Ксения завопила:
— Да вы что, ребята, совсем с ума спрыгнули? Вот возьмете и утонете все разом, что я тогда одна делать буду? Меня же неандертальцы совсем не слушают!
Тут Катина подруга, конечно, слегка преувеличила. Хоть она и пользовалась у местных наименьшим среди нас четверых авторитетом, но все же имела на них определенное влияние.
— Типун тебе на язык, дура старая! — брякнул Паша.
— Это кто тут тебе старая? — возмутилась Ксения.
— Ладно, извини, ляпнул не подумав, — пошел на попятный Павел. — Молодая дура.
Однако мы с Катей пришли к выводу, что зерно истины в Ксюшином вопле все же есть, и в первый рейс отправились вдвоем, решив, что Павла потренируем потом, когда убедимся, что «Мамонт» нормально держится на воде и не имеет требующих немедленного исправления недостатков.

Спуск на воду прошел почти штатно. Единственное — лед начал трескаться как-то неожиданно и довольно быстро, и мы с Катей, не успев вовремя запрыгнуть на палубу, основательно промочили ноги. Впрочем, у нас было во что переобуться, чем мы и занялись сразу, как только «Мамонт» закачался на небольших волнах. Потом я завел оба движка, и мы поплыли, поначалу вдоль берега.
Выяснилось, что благодаря двум двигателям наш новый корабль на малых скоростях маневрирует несколько лучше «Катрана», хотя и тот не отличался особой неповоротливостью.
И вот, убедившись, что ни тонуть, ни разваливаться «Мамонт» вроде не собирается, я развернул его к материку и прибавил газу. Катамаран немного приподнял нос и бодро запрыгал по волнам. Что мне сразу понравилось — они не заливали палубу, как на «Катране». Все-таки здесь она была заметно выше, да к тому же имела пенопластовый фальшборт по всему периметру. А вот обзор вперед получился, мягко говоря, не очень — ближе тридцати метров по курсу я, сидя на самой корме, практически ничего не видел. Пожалуй, сиденье рулевого надо будет слегка приподнять, а пока Катя работала впередсмотрящим, время от времени предупреждая меня о попадающихся на курсе льдинах.
Я прибавил обороты до максимума и посмотрел на спидометр — хоть и самодельный, но достаточно точный. Надо же, пятнадцать километров в час! Да еще при волнении балла три. Не ожидал.
— Это он сейчас пустой, — прокомментировала Катя. — Полностью груженный, боюсь, и десяти километров не выдаст. Но зато у него с грузом нос опустится, и у тебя улучшится обзор. И хватит гнать, а то меня уже всю забрызгало.
Путь до материка занял сорок пять минут. Потом мы около километра проплыли вдоль берега, выискивая наиболее удобное место, где можно будет пристать. Оно нашлось в той бухте, откуда кроманьонцы начали атаку на наш остров. Но высаживаться на берег мы не стали, а развернулись и двинулись назад, домой, на Родос.
У кромки льда я заглушил движки, перешел на нос и, взяв лежащий там небольшой якорь с веревкой, забросил его метров на двадцать вперед. Потом прицепил веревку к питающейся от аккумулятора лебедке, и она подтащила наш катамаран к самому якорю. Однако лед под полозьями все еще как-то довольно подозрительно потрескивал, и я повторил операцию, на морском языке именуемую верпованием. Теперь явно можно было спокойно слезать с палубы, что мы и сделали. Испытательный заплыв прошел успешно.
— Все, дорогая, теперь ты как минимум полгода никуда не летаешь и не плаваешь, — подвел итог я.
Катя кивнула. Если она не ошибалась в расчетах, у нее уже пошел шестой месяц.

Неандертальцы были готовы хоть на следующий день отправиться за добычей, но им пришлось подождать. Сначала я быстро доработал катамаран — сделал сиденье рулевого регулируемым по высоте и установил на носу мощную рогатку для якоря. Теперь она могла за один раз выбрасывать его на пятьдесят метров. Потом пять дней тренировал Павла, плавая с ним туда-сюда по проливу. Затем наступило первое января, а начиная с полудня второго задули сильные ветры. В общем, первый настоящий рейс «Мамонт» сделал только девятого числа.
За это время запасы были основательно подъедены, и мы во избежание голода решили занять неандертальцев зимней рыбной ловлей. Километрах в полутора от поселка располагалось лесное озеро, где очень неплохо клевало. Правда, до этого рыбалкой занимался только Павел и в основном для души, потому как заброшенная в море сеть за один раз давала в разы больше рыбы, чем удавалось наловить за день сидения с удочкой. Но сейчас забрасывать сеть было нельзя — погода не позволяла.
В общем, мы с Пашей быстро сварили из обрезков бур для сверления лунок, соорудили шесть зимних удочек и повели наших аборигенов на озеро. Что интересно, научились рыбачить они быстро и сам процесс им весьма понравился. А что — сидишь весь из себя такой завернутый в теплое ватное одеяло и подергиваешь небольшой короткой палочкой, периодически вытаскивая из-под льда очередную добычу. Правда, рыбки в основном попадались небольшие, не длиннее полутора ладоней, но ведь их было много!
Поначалу слегка оголодавшие рыбаки сжирали добычу немедленно, не отвлекаясь на вздорные мысли о том, что рыбу надо чистить или, упаси господь, жарить. Но где-то после полудня они слегка заморили червячка и начали образовываться излишки. К вечеру рыбы накопилось столько, что хватило на ужин всему племени и даже осталось на завтрак — правда, немного и не всем. На следующий день бригада похватала принадлежности и отправилась рыбачить сама, без нас с Павлом. На результат это не повлияло. Короче говоря, мы перестали уничтожать запасы и перешли на рыбную диету. А там и погода установилась, так что утром девятого января шестеро неандертальцев во главе с Апой (без великой матери охота была бы куда менее результативной, но значительно более опасной) потащили катамаран по снегу и льду.
Когда до чистой воды оставалось метров сорок, Павел выстрелил якорем так, что он плюхнулся в воду сосем рядом с границей льда, велел пассажирам занять места и включил лебедку. «Мамонт» медленно пополз вперед. Вот лед под ним затрещал, и он провалился. Неандертальцы принялись помогать лебедке шестами, и вскоре наш грузовой паром оказался на чистой воде. Павел вытащил якорь, завел моторы, и охотничья команда начала резво удаляться от берега.
Паша вернулся через два с половиной часа. Охотники обещали снова быть на берегу максимум через пять дней и минимум через два. С собой им на всякий случай дали десяток сигнальных ракет. Красная означала «внимание, опасность», а зеленая — «все в порядке, возвращаемся с добычей». Когда мы инструктировали Апу, в процесс влезла Ксения с вопросом «А что делать, если они вернутся вполне благополучно, но без добычи?» Паша тяжело вздохнул и, дабы не вступать в ненужные дискуссии, вручил Апе еще одну ракету — белую. Правда, великая мать, похоже, так и не поняла зачем. Как это можно несколько дней бродить по материку и вообще никого не добыть? Тем более зимой, когда всякая тварь оставляет хорошо заметные следы.
Для защиты от холода охотники захватили с собой все шесть одеял, мою палатку, которую я еще летом перевез с Запятой, и три коробки охотничьих спичек. Короче, мы считали, что особо беспокоиться за них не надо, — и оказались правы. Незадолго до полудня тринадцатого января с того берега пролива взлетели аж целых три зеленых ракеты, а потом на берегу начали приплясывать и размахивать одеялами наши неандертальцы.
— Они там что, настоящего мамонта забили, что ли? — хмыкнул Паша и неспешно отправился к катамарану.
Оказалось — почти мамонта. Здоровенного зубра. Судя по осадке катамарана, скотина весила около тонны. В процессе вытаскивания корабля с грузом на лед треснуло крепление лебедки, но операция все-таки была успешно завершена. Мы с Павлом в темпе примотали к треснутому месту усиливающий брус, и «Мамонт» отправился за охотниками.
Вечером Апа рассказала, что они забили зубра почти сразу, вечером первого дня, а потом трое суток тащили тушу до берега. Мне стало стыдно — вот почему же мы не догадались снабдить охотников веревками? Ведь их у нас вполне достаточно. Хотя, с другой стороны, притащили — и ладно, а мы в следующий раз будем умнее.
Паша же, посмотрев на здоровенную рогатую зверюгу, заявил, что неандертальцев пора учить стрелять из ружья, а то ведь еще неизвестно, кто там в следующий раз кого забьет. Или даже специально для них, учитывая их комплекцию, сделать пару заряжающихся с дула фузей калибром миллиметров двадцать пять. Чтобы любой зубр отбрасывал копыта с первого же выстрела.

Глава 16
Близится эпоха великих географических открытий и кое-что еще

Котята из двадцать первого века никак не отреагировали на перенос в прошлое и прекрасно прижились на острове. Так как я не собирался держать их взаперти, то отбирал по принципу наибольшей мохнатости, чтобы звери не мерзли зимой. И они действительно по полдня весело носились по снегу без какого-либо ущерба для здоровья.
Неандертальцам такое пополнение фауны понравилось. Никто не пытался сожрать котят или еще как-нибудь обидеть. Наоборот, они быстро стали всеобщими любимцами. Оказалось, что в здешних лесах таких животных не водится. Правда, самый старый охотник сказал, что видел нечто похожее в молодости во время разведывательного похода далеко на север. Но оно было существенно крупнее, с коротким хвостом и кисточками на ушах. Наверное, имелась в виду рысь.
Несмотря на в общем-то спокойную обстановку, а может, и благодаря ей, у нас периодически вспыхивали споры на тему о том, как жить дальше. Быстро выяснилось, что, если повнимательней приглядеться к множеству уже озвученных предложений, все они так или иначе сводятся всего к трем вариантам.
Первый — это оставить все как есть. То бишь продолжать жить на Родосе, периодически отправляя охотничьи экспедиции на материк. Придется как-то решать проблему транспортировки добычи к берегу, но тут нет ничего невозможного. Вряд ли будет трудно соорудить что-то вроде гусеничного мотоблока с прицепом. Потому как даже зимой охотники намучились, перетаскивая зубра всего на семь километров, а летом они бы его вообще до берега не дотащили. По крайней мере до того, как туша начала бы портиться. Разумеется, придется непрерывно укреплять оборону острова. В случае осады острова кроманьонцами придется переходить на рыбную диету, но, как недавно показала практика, в ней нет ничего страшного. Сторонником этого варианта была Ксения.
— Кому нет, а кому и очень даже есть, — бурчал Паша. Рыба ему уже успела основательно надоесть, отчего он предлагал несколько иной образ действий. Натащить сюда семян всего, что тут может расти, обязательно включая зерновые и бобовые культуры. Завести коз, коров и лошадей. Со временем попытаться одомашнить здешних карликовых слонов и вести патриархальную жизнь сельских тружеников. И, естественно, оборона острова — смотри выше. Это был второй вариант.
— Паш, а ты представляешь себе, сколько весит корова? — поинтересовалась Катя, когда Павел впервые озвучил свои пейзанские планы.
— Так Вадим же ее не взрослую сюда приволочет, а в виде теленка!
— Одного? Но это ладно, тут есть засада пострашнее. В этом году пролив явно не замерзнет целиком. А кто может дать гарантии насчет следующего? Вспомните, насколько в Москве одна зима может отличаться от другой, а тут мы их видели всего две с половиной. Если же пролив замерзнет и рядом будет кочевать племя кроманьонцев — нам конец. Это сейчас они облажались, потому что у них практически нулевой опыт мореплавания, но на твердой земле они уже воевать давно научились.
— Так ведь у нас население будет быстро расти, — пытался возразить Паша.
— Самый быстрый прирост населения, который в истории нашего человечества был достигнут всего в нескольких местах, где образовались идеальные для этого условия, — утроение каждые двадцать лет. Да и то только на короткое время. Предположим, наши условия именно таковы, хоть я в этом не уверена. Но это значит, что достаточная для надежной обороны острова численность населения будет достигнута только лет через шестьдесят. Кто может гарантировать, что за шестьдесят лет не случится ни одной аномально холодной зимы?
— Так что теперь, пойти и утопиться с горя? — недовольно буркнула Ксения. — Кроманьонцы же бродят почти по всей Евразии. Не на берег же Ледовитого океана нам переселяться?
— Нет там сейчас никакого берега, все покрыто льдами. И что, по-твоему, Евразия единственный материк на свете?
— Ну не в Африку же нам двигать! — охнула Ксения. — Там вообще мигом сожрут негры.
— В Америку, — усмехнулся Паша. — А что, основать город Вашингтон, построить в нем белый дом, напечатать побольше долларов… эх, заживем!
— Да, — кивнула Катя, — я предлагаю именно в Америку.
— Ты серьезно? — удивился я. — Мы ведь к Запятой — и то плаваем с опаской, а до нее неполных пятьдесят километров. А до Америки сколько — десять тысяч?
— Так я же предлагаю плыть не сегодня и не на «Катране». И кстати, до Америки на чем только не плавали! Сначала — Бомбар на резиновой лодке меньше нашего «Барсука». А потом началось. И на плотах плавали, и на байдарках, и на спасательных шлюпках, и даже на пляжном катамаране — это что-то вроде тех водных велосипедов, которые дают напрокат в парке культуры. Дело в том, что ветры и течения образуют своеобразную океанскую дорогу от Канарских до Карибских островов. Если спустить на воду плот на Канарах, то месяца через три, максимум через четыре он доплывет до Барбадоса. А до Канарских островов добраться не так уж трудно, и вовсе не обязательно делать это за один присест.

Так как летать или таскать что-нибудь тяжелое я Катю уже не пускал, да и она сама не особенно рвалась, любимая нашла себе более или менее спокойное занятие — дрессировку котят. Я даже не очень удивился, когда у нее стало получаться, во-первых, быстро, а во-вторых, очень неплохо.
Сначала она присвоила своей своре имена и научила котят на них откликаться. Вообще-то, когда она кого-то звала, к ней бежали все находящиеся в пределах досягаемости, но адресат призыва мчался проворнее и с радостным мявом. Потом кошки научились по команде вставать на задние лапы и даже ходить на них.
Апа тоже заинтересовалась котятами и принимала активное участие в возне с ними. У них с Катей появился общий любимец — темно-рыжий котик Васька. Ну с неандерталкой понятно — наверное, кот понравился ей тем, что имел почти такие же, как у нее, цвет и фактуру шерсти. Да и во внешности можно было уловить что-то общее — среди предков Васьки явно были мэйн-куны. Катя же свои предпочтения объяснила так:
— Понимаешь, тут довольно редкий случай — у него есть совесть. Разумеется, соответствующая — маленькая, мохнатая, пугливая, но она у него есть. Даже для кошек это не очень частый случай, а уж для котов и вовсе исключительный.
Потом Катя продемонстрировала новый трюк, разученный ее воспитуемым. Васька прибежал, встал на задние лапы, согнул в локте переднюю правую и положил на сгиб левую. Жест получился откровенно нецензурным.
— Не волнуйся, учить его ругаться матом я не буду, — успокоила Катя, глянув на мою ошарашенную физиономию. — Он еще маленький.
Да уж, подумалось мне. Непонятно как, но, если бы любимая поставила себе такую цель, то у нее, наверное, получилось бы. В двадцать первом веке она бы наверняка превзошла самого Куклачева.

В самом конце января Ксения сообщила, что мне предстоит стать не просто отцом, а сразу многодетным.
— Абсолютно точно у нее будет двойня, — заявила докторша.
Катя вечером подтвердила, что чувствует то же самое.
Я впал в беспокойство. Ведь если их родится двое, то и жрать они начнут в две пасти! А вдруг им станет не хватать молока?
Нет, с этим делом у Кати вроде все в порядке — и по размеру, и на вид, и на ощупь. Но все же два рта — это не один. Ладно в двадцать первом веке — там это не проблема, полно всяких детских смесей на любой вкус и кошелек. А тут что делать в случае чего? Искать кормилицу негде. Правда, одна неандерталка два месяца назад родила, но им и самим, кажется, молока не хватает.
Поначалу я чуть не решил организовать экспедицию для поимки карликовой слонихи в комплекте с грудным слоненком — чтоб, значит, ее потом доить. Хорошо хоть не успел ни с кем поделиться этой идиотской идеей. До меня дошло, что безопасней будет попробовать сплавать на Запятую, дождавшись более или менее приличной погоды. И результат окажется гарантированным, в отличие от того, что пришло мне в голову поначалу.

Мы потихоньку проникались мыслью, что Родос все-таки придется покинуть — в этом Катя была права. Но вот переселяться именно в Америку никто, кроме нее, готов не был. Паша, почесав в затылке, сначала предложил Англию. Мол, Ла-Манш все-таки заметно шире нашего пролива, да и далеко расположен, туда так просто не доберешься, если не форсировать Босфор вплавь.
— Нет сейчас никакого Босфора, — вздохнула Катя, — и Ла-Манша тоже нет. Англия — полуостров с очень суровым климатом, и кроманьонцы уже достигли берега Атлантики.
— А эти, как их, — проявила географическую эрудицию Ксения, — Сицилия там, Сардиния, Кипр? Кстати, Кипр, наверное, неплохое место, раз там всякие депутаты отдыхают.
— Они там не отдыхают, а работают — располагают не очень праведным образом нажитые деньги в офшоре. И климат на Кипре в настоящее время вряд ли сильно отличается от нашего здешнего. Сицилия же сейчас точно соединена с Апеннинским полуостровом, Сардиния — с Корсикой, а эта если и отделена от материка, то совсем небольшим проливом. Кипр — аналогично. Вот Крит… не знаю, может, и подойдет. Кажется, археологи считают, что люди появились там сравнительно недавно, примерно в девятом тысячелетии до нашей эры. Но это все равно будет временная мера — остров же небольшой, всего-то раза в четыре крупнее нашего. Грубо говоря, оставаясь на Родосе, мы лишаем будущего наших внуков, а перебравшись на Крит — праправнуков, вот и вся разница. С Канарскими островами в общем-то аналогично. Тем более когда мы доберемся туда, до Америки останется сделать последний бросок. Но сплавать и посмотреть, как там, на Кипре, думаю, не помешает. Если мы правильно представляем себе свое местоположение, то до него километров сто — сто двадцать на запад от Запятой.
Я уже научился хорошо понимать любимую и чувствовал, что она чего-то недоговаривает. Наверное, не хочет выкладывать какие-то соображения на всеобщее обозрение, но мне-то, наверное, скажет. Попозже, когда мы останемся одни. Так и получилось.
— Понимаешь, — сказала Катя, когда мы уже собирались ложиться спать, — Крит, конечно, хотя бы с моря исследовать не помешает. Но есть и гораздо более важная вещь, которую необходимо выяснить, прежде чем приступать к реализации любых планов переселения. Необходимо точно знать ответ на вопрос, сколько сейчас наличествует Средиземных морей — одно или два?
— Э… это как? — не понял я.
— Видишь ли, может оказаться, что в настоящее время нет не только пролива между Сицилией и Италией, но и между Сицилией и Африкой. И Средиземных морей в таком случае становится два — Западное, через Гибралтарский пролив соединяющееся с Атлантикой, и Восточное, где мы находимся, — изолированное.
— Вряд ли. — Я почесал в затылке. — Если бы дело обстояло именно так, то мы вообще не смогли бы увидеть никаких приливов и отливов. А они есть, хоть и очень маленькие. Но убедиться в этом, конечно, нужно будет обязательно, тут ты права.

А двадцать первого февраля Катя наконец родила двойню — мальчика и девочку. С моей точки зрения, они были совершенно одинаковые, и я их, завернутых в пеленки, при всем желании не мог отличить друг от друга. А вот Катя могла, хоть на вид, хоть по голосу. Впрочем, она утверждала, что и у меня это скоро начнет получаться.
Назвали мы их в честь моего деда и Катиной бабушки — Максимом и Марией.

Глава 17
Индустриализация — путь к изобилию

Движок тарахтел ровно, без перебоев, и генератор уже сорок минут подряд выдавал полную нагрузку — питал обогреватель и пятисотваттный прожектор. Термопара, закрепленная на головке, показывала смешную температуру в девяносто два градуса, то есть до перегрева мотору было как мне до Запятой вплавь, причем по-собачьи. Правда, сейчас зима, но уже понятно, что и летом больше ста десяти градусов никак не наберется, а это тоже нормально.
— Кажись, получилось как в аптеке, — изрек Павел. — Наверное, выключаем, чего ему зря спирт жечь?
Я кивнул. Что ж, проблему топлива для генератора можно считать решенной, а в случае необходимости подобную операцию наверняка удастся проделать и над лодочными моторами. Потому как Паше наконец-то удалось получить спирт крепостью около девяносто четырех градусов, а мне — подобрать диаметр главного жиклера и нормально настроить карб. Теперь для перевода мотора с бензина на спирт и обратно достаточно будет просто заменить ему карбюратор.
Разумеется, у спиртового топлива есть свои недостатки — например, двигатель хуже заводится на морозе. Однако у меня он хоть и не с полтыка, но завелся при минус семи градусах. Кроме того, спирт гигроскопичен, поэтому его нельзя оставлять в баке после завершения работы — при такой влажности, как у нас, топливо за сутки-другие наберет столько воды из атмосферы, что его придется перегонять по новой. Это создает определенные трудности для использования спирта в автомобилях, но для нас подобное было некритично. Чай, не надорвусь всякий раз, как более или менее надолго заглушил движок, сливать остатки топлива из бака.
Я вымыл руки и отправился к себе, но по пути сделал небольшой крюк, чтобы посмотреть закат на море. Не оттого, что меня так уж интересовали красоты природы, а с целью попытаться спрогнозировать погоду на завтра. Сегодня ветер был существенно слабее, чем вчера, и на западе, откуда он дул, облаков на горизонте не просматривалось. Это давало надежду, что тенденция улучшения погоды сегодняшним днем не ограничится, и, значит, завтра можно будет попытаться вытащить из сарая «Барсука» и сплавать на Запятую.
У меня никак не проходила боязнь того, что Кате не хватит молока на двоих и наши дети начнут голодать, хотя пока никаких признаков такого не наблюдалось, а ведь малыши жили на белом свете довольно долго — уже целых шесть дней. И я соображал, стоит ли прямо сейчас ставить любимую в известность о своих планах или подождать до завтра, а то вдруг у нее от волнения что-нибудь пойдет не так. Подумав, я пришел к выводу, что Катя явно не из тех, кто может разволноваться зря, и решил обсудить завтрашний поход сразу, как приду домой, но моим планам не суждено было сбыться, ибо дома меня ждала удивительная картина.
В углу на корточках сидела неандерталка — та самая, что родила за три месяца до Кати. А ее дитя, от счастья зажмурив глазки, самозабвенно сосало Катину грудь. На мордочке неандерталенка застыло выражение неземного блаженства, и точно такое же имела физиономия его мамаши. Наши же дети спокойно дрыхли в кроватке и, судя по всему, совершенно не возмущались тем, что их кто-то объедает.
— У меня слишком много молока, — как-то вроде даже виновато сказала Катя. — Макс с Машей столько съесть не могут. Ну не тебя же им поить! Вот я и решила помочь соседям, а то им своего не хватало и паренек голодал.
Неандерталенок открыл глаза, а потом старательно ими захлопал. Мол — да, еще как голодал! Просто ужасно! Поэтому теперь меня можно покормить и из второй сиси.
Катя переложила малыша направо и внимательно посмотрела на меня.
— Милый, я ошибаюсь или ты действительно собрался куда-то плыть?
Я вздохнул — мои гениальные планы по добыче молочных смесей на глазах потеряли всякую актуальность.
— Да, собирался. Ты же знаешь, что я у тебя немножко тупой.
— Не сказала бы, потому что плыть действительно нужно. Может, и не прямо завтра, но до лета это откладывать точно не следует.
— Тебе там что-то потребовалось?
— Не только мне, всем нам. Скажи, с кем ты думаешь плыть как минимум до Крита, а вообще-то не помешало бы и до Сицилии? Пашу ведь на это дело привлекать нельзя, иначе некому будет возить охотников на тот берег и обратно. С Ксюхой мне тебя отпускать, честно говоря, не хочется. И даже не из-за ревности, хотя, подозреваю, что уж она-то наверняка даст для нее повод.
— Да зачем она мне в экспедиции сдалась? Даже плавать не умеет, не говоря уж о стрельбе. Неандертальцев, по-моему, и то проще будет научить.
— Ну вот, а ты еще прибеднялся. Предлагаю Апиного сына, Угыма, он очень неплохо соображает. Да и второй, Упум, тоже отнюдь не дурак. Правда, хиловат он по неандертальским меркам.
— Ничего, зато по нашим здоров почти до безобразия — уж во всяком случае он заметно сильнее меня. Так ты предлагаешь начинать учить их на матросов?
— Да, и на стрелков тоже. Поэтому надо побыстрее принести сюда все, что необходимо для быстрого изготовления ружей. Как я понимаю, это трубы и, наверное, небольшой токарный станок. И пусть они тебя сопровождают в походах на Запятую.

В результате этой беседы с Пашиного «Мамонта» был снят один движок. Разумеется, такая ампутация сказалась на его скорости, но ведь мотор я снял на время, пока не принесу из будущего замену. Кроме того, неандертальцы ребята здоровые, весла сделать нетрудно, так что пусть помаленьку начинают учиться правильно грести. Тем более что перед охотой им явно не помешает небольшая разминка.
Еще я по-быстрому соорудил на «Катране» фальшборт по образцу «Мамонта», чтобы его палубу меньше заливало, все-таки в марте погода не благоприятствует водным процедурам в открытом море. На это ушел последний лист пенопласта — тот самый, на котором мы с Катей одно время прилагали титанические усилия, недавно наконец увенчавшиеся рождением Макса с Машей. Лист в результате несколько помялся, но на фальшборт сошел и такой. Значит, в числе прочего надо будет захватить еще пенопласта, сделал я заметку в памяти. Он, оказывается, востребован не только при производстве холодильников, но и в судостроении. Не говоря уж об использовании по прямому назначению, чем мы с Катей совершенно не собирались пренебрегать.
«Катран» был выбран из-за его грузоподъемности — все-таки станки и металл весят больше, чем молочные смеси, и «Барсук» мог просто не довезти всё плюс меня и Апиных сыновей.
И вот наконец все подготовительные работы были завершены. Павел на своем ледоколе пробил дорожку от прочного льда до чистой воды, потом неандертальцы шестами растолкали особо крупные льдины, и «Катран» осторожно выполз на простор. Я поднял сначала стаксель, затем грот, и наш корабль, поймав несильный ветер, медленно заскользил вдоль берега на юго-запад.
Первый поход должен был стать для моей команды ознакомительным, то есть от Угыма с Упумом требовалось сидеть у мачты, не путаться под ногами, ни во что не вмешиваться и, главное, ни в коем случае не снимать спасательных жилетов.
Их Катя сшила из брезента, а элементами плавучести стали пустые бутылки из-под кока-колы, коих за время нашего пребывания в палеолите накопилось штук двадцать. Дело в том, что плавали неандертальцы, мягко говоря, не очень. Все, а не только сыновья Апы. Дело было в их анатомии.
У любого хомо сапиенса, без разницы, кроманьонец он, неандерталец или вовсе питекантроп, положительную плавучесть создает наполненная воздухом грудная клетка. Но у человека кроманьонского типа она расширяется от талии к плечам, и условная точка приложения выталкивающей силы находится где-то в районе тех самых плеч. То есть нам, людям современного типа, не так уж трудно держать голову над водой.
У неандертальцев же, наоборот, грудная клетка расширяется от плеч до самого таза. В результате чего выталкивающая сила оказывалась приложенной где-то в районе задницы. Именно эта часть организма и всплывала при погружении в воду, а голова, естественно, сразу перевешивала и погружалась. Этому же способствовал более прочный, чем у нас, и, значит, более тяжелый череп. Паша уже давно пытался научить наших соседей плавать брассом, утверждая, что именно этот стиль компенсирует особенности строения их организмов, но пока без особых успехов. Они никак не могли заучить до уровня рефлекса, когда следует вдыхать, а когда выдыхать.

До Запятой мы добрались без приключений, но оказалось, что единственная пригодная для высадки бухта замерзла. Однако я, не будучи совсем уж идиотом, предполагал нечто подобное и заранее продумал методы решения проблемы. Так что вскоре мы при помощи куска фанеры полтора на полтора, веревки, лома и, естественно, такой-то матери выбрались на берег сами и вытащили туда катамаран. Я сразу радировал на Родос, чтобы Катя не волновалась, и повел команду в дом — топить печь и сушиться, а то мы все-таки намокли во время высадки.
Обсохнуть в доме моя команда еще согласилась, а вот ночевать в нем отказалась категорически. Это у них было что-то вроде врожденной фобии — они очень не любили спать на открытом месте, причисляя к таковым и все помещения площадью более нескольких квадратных метров. Поэтому я отвел их в бывшую Катину палатку, которая пока еще сохранилась на Запятой.
Что такое печка, Апины сыновья уже знали, но такую маленькую, как «Дымок», видели впервые. Они осторожно трогали ее кончиками пальцев, восхищенно мыча, ыхая и угумкая. Я уже мог немного понимать их язык и разобрал, что им очень понравилась печь-ребенок. Правда, топить ее они не стали, заявив, что им и так тепло. Наверное, боялись нанести какой-нибудь вред нежному, с их точки зрения, печному детенышу.

Утром я почистил от снега площадку, с которой происходил перенос, расстелил там кусок брезента и, зайдя на него, сосредоточился на том, что мне надо именно в Москву, а вовсе не куда-то еще. Кольцо не подвело, и через мгновение я уже поднимался с ковра в большой комнате своей квартиры.
Обсуждая грядущее изготовление огнестрела для неандертальцев, мы с Павлом решили, что одного токарного станка может оказаться мало. Из тех соображений, что вооружать наших соседей чем-то заряжающим с дула не стоит. Да, само оружие получится простым, а вот его перезарядка — сложной. Пожалуй, даже слишком сложной для толстых и неловких пальцев неандертальцев. Поэтому мы решили соорудить что-то заряжающееся с казенной части, а для изготовления даже самого простого клинового затвора кроме токарного станка не помешает еще и фрезерный. В силу чего я, придя в себя после переноса, тут же засел за ноутбук.
Выяснилось, что станки выгоднее покупать не отдельно, а вместе, в виде универсального. Так получалось и дешевле, и легче за счет того, что станина в таком случае была одна. В общем, я заказал фрезерно-токарный «Корвет», потом, подумав, добавил в заказ недорогой сверлильный станок, чтобы не возиться со сверлением на фрезерном. В другом магазине были заказаны бесшовные трубы из стали-20 внешним диаметром тридцать шесть и внутренним — двадцать четыре миллиметра. Да, я понимаю, что двадцатая сталь далеко не лучший материал для изготовления ружейных стволов, но вряд ли мастера семнадцатого, восемнадцатого и девятнадцатого веков имели в распоряжении что-то лучшее. А ведь их изделия убивали десятками и сотнями тысяч, да и на охоте показывали себя неплохо. Кроме того, и выбора у меня не было. Точнее, он был, но довольно условно. Имелась возможность заказать все те же размеры из стали 30ХГСА, но по предоплате, с ожиданием доставки до трех недель и в количестве не менее тонны. В принципе, конечно, тонна труб из хорошей стали нам не помешает, но вот их номенклатуру лучше сначала тщательно обдумать и обсудить с Павлом, а уж только потом вносить предоплату. В третьем месте был заказан пенопласт и заодно кухонная эмалированная посуда, после чего я закрыл ноутбук и начал собираться на работу. Причем даже с каким-то подобием энтузиазма, ибо, во-первых, давно там не был, хоть и покинул рабочее место вчера вечером по местному времени. А во-вторых, рядом с ноутбуком лежала оставленная в прошлый заход записка, где я напоминал самому себе, что сегодня получка и надо не забыть сходить в правое крыло института к банкомату.
На работе я наконец-то нашел, почему рассчитанная на компьютерной модели схема в реальности вела себя не совсем так, как положено. Просто чип-конденсаторы, купленные нашим отделом снабжения, оказались откровенно левыми, и от температуры их емкость уползала в плюс чуть ли не вдвое. После чего примерно полчаса благодушно размышлял, как, оказывается, положительно влияет на карьеру и самочувствие возможность перемещаться в палеолит. Ведь что было бы, случись эта история до того, как было найдено дедово кольцо? Я, наверное, разозлился и устроил бы скандал, при необходимости дойдя до дирекции. Если отдел снабжения напортачил просто так, без корыстного интереса, то их бы лишили премии, а на меня затаило злобу все начальство начиная от завотделом и выше. Мол, неужели нельзя было решить все без скандала, не вынося сор из избы? Разумеется, нельзя! Ведь тогда ситуация обязательно когда-нибудь повторилась бы.
Естественно, никакой премии я бы тоже не увидел. Однако если здесь кто-то хорошо погрел руки, что более чем вероятно, то для меня все кончилось бы заметно хуже. Выжили бы с работы как пить дать, да еще и нервы помотали напоследок. Зато теперь — лепота. Я сижу спокойный как удав, ибо мне нетрудно после работы заскочить в «Чип и Дип» за парой десятков упомянутых конденсаторов — деньги-то небольшие. Вряд ли там подсунут дерьмо, ведь благодаря Интернету это тут же станет известно тысячам потенциальных покупателей, которые от таких сведений мигом растеряют весь потенциал. А я завтра перепаяю все емкости в критичных местах и предупрежу о засаде Колю и Сашу, ибо они приличные люди. Начальство же пусть разбирается само и делает что хочет, ему ведь именно за это деньги платят.
Тем временем у окна, где сидели монтажники, потихоньку разворачивалось какое-то действие. Я присмотрелся, прислушался и вскоре понял, в чем дело.
Оказывается, один вычитал в Интернете, что в высших сферах решили, будто бесконтрольно летающие дроны с видеокамерами — это нехорошо. Мало ли что они могут увидеть за высокими заборами особняков чиновничества! И, значит, кто-то додумался ввести обязательную регистрацию всех дронов тяжелее двухсот пятидесяти граммов в ФСБ. А тут пожилая монтажница, Нина Витальевна, уже успела не только забрать получку, но и купила внуку подарок, о котором он давно мечтал. А именно — тот самый дрон. Его взвесили и теперь дружно ржали, ибо он весил двести пятьдесят два грамма.
— Нина, — сквозь смех советовал какой-то доброхот, — иди сама сдавайся, пока внука под статью не подвела!
Другой остряк тряс напильником и рекомендовал спилить лишние два грамма с брюха несчастного дрона — мол, какое-то оно у него слишком толстое.
Я зевнул. Вряд ли здешние доморощенные аналитики правы насчет причин этого на первый взгляд не самого умного решения. Защититься от несанкционированных съемок можно проще, тем более что обязательная регистрация беспилотников все равно не даст стопроцентной гарантии. Нет, скорее всего, кому-то понадобилось уничтожить авиамоделизм. Это ведь не только забава для детишек, чтобы они не курили спайсы и не сидели до одури по соцсетям, а и кузница кадров для авиации. Как раньше из ракетомоделизма приходили энтузиасты в космическую отрасль. Ракетомоделизм уничтожили пятнадцать лет назад, а для полной гарантии заодно утопили орбитальную станцию «Мир», и теперь ракеты падают несколько чаще, чем хотелось бы. Значит, очередь потихоньку дошла и до самолетов — лет через пятнадцать начнут падать уже они. Интересно, что планируется утопить для усиления эффекта?
Казалось бы, ну сколько приходило в космическую отрасль из ракетомоделизма и сколько приходит в авиацию из авиамоделизма? Совсем немного, от силы проценты. Все правильно, если считать вообще всех. Но если только тех, кто пришел туда не за повышенной зарплатой, не потому, что предприятие рядом с домом, а бить баклуши лучше поближе, и не пристроен родней на теплое место, а энтузиастов своего дела — получится, я думаю, не меньше трети, если не половина. Именно они и должны составлять основу, на которой держится вся отрасль, и это прекрасно понимали в Советском Союзе. «От модели к планеру, от планера к самолету» — слышали такое? Этот алгоритм помог советской авиации с нуля подняться до мировых высот. А без него может происходить только процесс спуска обратно, что мы и видим.
Вот только энтузиасты — очень неудобные люди для «эффективных менеджеров», ибо болеют за дело и, значит, не очень управляемы и мешают грести под себя. Я это знаю, ибо сам до недавнего времени был именно энтузиастом. Причем история с кольцом не запустила процесс прощания с идеалами, а лишь поставила в нем последнюю точку.
Хорошо, что у меня здесь нет детей. Да и самого меня тут через пятнадцать лет наверняка не будет, подвел я итог и начал размышлять о том, в какой последовательности и за сколько заходов переправлять на Запятую то, что курьеры интернет-магазинов скоро натащат в мою квартиру.

Глава 18
Дороги у нас только водные

Море волновалось все сильнее. В первую зиму на острове я даже такую погоду, как сейчас, назвал бы штормом. Во вторую — сильным волнением, во время которого выход в море представляет смертельную опасность. Ныне же я считал, что при острой необходимости плыть можно — даже учитывая, что ветер явно усиливается. Хотя, конечно, довольно приличный риск все же есть. По дороге на Родос наверняка весь экипаж промокнет — капитан до нитки, а матросы до последней шерстинки, — промерзнет и может заболеть. А вот утонуть — это вряд ли, даже на полностью загруженном катамаране. Все-таки опыт — великая вещь. Даже такой, мягко говоря, умеренный, как у меня.
Однако сейчас никакой необходимости спешить не было, если, конечно, не считать того, что я уже успел соскучиться по Кате и Максу с Машей. Но все-таки лучше явиться к ним на несколько дней позже, но здоровым, чем сегодня вечером, мокрым и простуженным, не дай бог кто еще заразится. Я вздохнул и отправился в дом, к рации, дабы сообщить любимой о своем решении. Сомнений, что она его поддержит, у меня не было.
Катя подтвердила, что я прямо на глазах приобретаю рассудительность и ей это очень нравится. Она меня ждет, но просит не оправдывать этим ни малейшего риска.
Договорившись о времени следующего сеанса связи, я выключил рацию и вытащил из сумки с посудой небольшую электронную книгу. До сих пор мы читали с ноутбуков, но это все-таки не очень удобно. Они менее мобильны, и, кроме того, заряда аккумуляторов им хватает всего на несколько часов, а читалка способна автономно проработать неделю, если не больше. Вот я притащил в палеолит две штуки и, так как заняться было все равно нечем, сел читать. Причем мне повезло — предназначенные к прочтению книги были художественными. Я бы даже сказал, куда более художественными, чем то, чтением чего я иногда пробавлялся до начала истории с кольцом. Но, кроме того, они описывали именно то, что в ближайшее же время могло стать нашей основной задачей! Причем описывали досконально и со знанием дела.
В тысяча девятьсот семьдесят четвертом году отважная болгарская пара — Дончо и Юлия Папазовы — пересекла Атлантику на обычной спасательной шлюпке. А еще через два года на почти такой же, только слегка доработанной — Тихий океан. И я, вооружившись карандашом и блокнотом, сел читать их книги об их же путешествиях.
Почти сразу меня взяло сомнение — может, мою читалку лучше забыть на Запятой? Или по крайней мере стереть из нее книги Папазовых, после того как я их прочту. Просто чтобы Катя не узнала, что Юлия отправилась через Атлантику, оставив дома дочь Яну, которой тогда было всего восемь месяцев. И потом, на время тихоокеанского маршрута — тоже. Правда, тогда Яна уже была почти совсем взрослая, ей стукнуло аж два с половиной года. А вдруг Катя воспримет это как пример для подражания? Хотя, конечно, вряд ли. Во-первых, любимая еще ни разу не давала повода усомниться в своей рассудительности. А во-вторых, не может быть, чтобы она в свое время ничего не слышала о путешествиях Папазовых! Ведь их книги издавались в СССР очень приличными тиражами. Нет, надо, наоборот, попросить Катю повнимательнее прочесть эти книги, даже если она была с ними знакома раньше, и прикинуть, какую полезную для нас информацию оттуда можно извлечь.

В здешних местах и временах погода в марте довольно изменчива. Вот только что три дня подряд шел дождь, по ночам переходящий в снег, и дул довольно сильный ветер. Но утром четвертого дня он быстро стих, облака рассосались, и в ласковых лучах утреннего солнца мы в темпе спихнули катамаран на воду и взяли курс на Родос. Теперь, в отличие от пути сюда, «Катран» шел не только под парусами, но и под мотором. Слишком уж он был тяжело нагружен и без использования двигателя вряд ли развил бы больше пяти или максимум шести километров в час, что означало время в пути около девяти часов. А при включенном моторе оно сократится до пяти, что почти вдвое уменьшит вероятность попасть под неблагоприятное изменение погоды.
Я оказался прав — после полудня погода начала портиться, но до Родоса оставалось всего километра два с половиной, которые «Катран» пробежал за пятнадцать минут. Мы даже не успели толком вымокнуть, хотя под конец волны несколько раз захлестывали палубу, несмотря на фальшборт.
Экипаж в этом плавании показал себя неплохо. У братцев-неандертальцев уже появились первые матросские обязанности — для начала изображать из себя подвижный балласт. То есть сидеть ближе к тому борту, со стороны которого дует ветер. Если же он попутный, то им надлежало переместиться в центр, сразу за мачтой. Что именно требуется делать, мне удалось объяснить им сравнительно быстро, часа за три. И потом в плавании пришлось несколько раз покрикивать, когда они мешкали занять требуемое место при смене курса или ветра.
Вообще-то при той мачте, что сейчас имел «Катран», это было излишне, катамаран и так не терял устойчивости даже при сильных порывах бокового ветра. Просто потому, что его мачта была ненормально низкой для судна такого водоизмещения — всего четыре метра высотой. Мы с Катей, отлично понимая свою неопытность в морском деле, сознательно пошли на уменьшение площади парусов и, как следствие, скорости в обмен на уменьшение риска перевернуться. Но теперь какой-никакой опыт уже появился, и я планировал увеличить высоту мачты до пяти с половиной метров. Тоже далеко не предел, но ведь и мы пока не такие уж асы в морском деле, хотя кое-чему уже и научились.

На Родосе мне первым делом поднесли стопочку яблочного самогона тройной очистки — в основном для согрева, ибо аппетит у меня присутствовал и без этого. Угыма с Упумом в тех же целях повели к тарахтящему генератору: Ксения собиралась сушить их при помощи фена. Братья не протестовали — им уже приходилось подвергаться подобной процедуре, и никакого отторжения она у них не вызывала, скорее наоборот. Потом всех накормили.
Сразу после сытного обеда началась раздача всего, что я принес из будущего, а потом привез с Запятой.
Павлу была вручена флешка с материалами по самодеятельному судостроению, а потом четыре неандертальца под его руководством потащили три ящика со сверлильным и универсальным станками в сарай-мастерскую. Катя получила читалку и флешку с информацией о прошлом, настоящем и будущем Средиземного моря. Ксении достался набор эмалированной посуды и, что удивительно, еще одна флешка. До этого она вроде не страдала повышенной тягой к знаниям, а тут ей вдруг срочно понадобилось как можно больше материалов о положении негров в США, ЮАР и Руанде.

Вечером у любимой уже появились первые выводы из просмотренного, и она, естественно, познакомила с ними меня.
— Пожалуй, в этом году придется ограничиться экспедицией только на Крит. Потому что ваше плавание еще раз и весьма убедительно показало, что нагрузка из трех человек, сорока литров бензина и минимального аварийного запаса является для «Катрана» предельной с точки зрения хоть какого-то комфорта и безопасности. Обратно вы не плыли, а ковыляли, согласен?
— Да, ты права.
— Ну вот, а с такими запасами отправляться в полуторамесячную экспедицию — не самая умная затея. Брать же для экономии веса одного неандертальца вместо двух еще более глупо. Но даже перед заплывом на Крит нужно, как ты сказал, поставить на катамаран новую мачту, повыше. И, пожалуй, добавить второй стаксель — штормовой. Кроме того, советую изготовить плавучий якорь и хоть немного потренироваться в его применении. Да, и еще одно соображение. Ты же инженер-электронщик и, наверное, должен знать, как устроен радиополукомпас. Как, по-твоему, трудно будет собрать один комплект из передатчика на Родосе и приемника на «Катране»?
— Вот ведь дебил! — Я в расстройстве хлопнул себя по лбу. — Действительно, даже в пробежках с Родоса на Запятую он не помешает, а в плавании, которое будет продолжаться больше суток, и тем более. Не волнуйся, сделаю за несколько дней, это весьма несложное устройство.
Вообще-то простейший радиополукомпас не просто несложен, а откровенно примитивен, и я, пожалуй, из уже имеющихся в плейстоцене радиодеталей мог бы собрать его за полдня. Если, конечно, работать, а не бить баклуши. Ведь это всего-навсего средневолновый передатчик непрерывного действия и приемник с направленной антенной — для наших целей вполне сойдет обычный ферритовый стержень длиной сантиметров пятнадцать. Достаточно будет лишь повернуть антенну так, чтобы сигнал оказался максимальным, и перпендикуляр к антенне образует воображаемую прямую, соединяющую приемник и передатчик. А уж в какую сторону по ней плыть, сообразит даже олигофрен.
Но постоянное общение с Катей уже немного приучило меня сначала думать, а только потом говорить или тем более делать. Мало ли, а вдруг возникнут непредвиденные трудности? Ни к чему представать перед любимой пустобрехом. И кстати…
— Кать, а что это дети все спят и спят? Я их бодрствующими видел только во время кормления. Они, случаем, не заболели?
— Да нет, в их возрасте это нормально. Ты, например, тоже был очень спокойным младенцем, как мне твой дед рассказывал. И ничего, в конце концов получился вполне приличный молодой человек, к которому у меня вообще нет никаких претензий. Будем надеяться, что и дети пойдут в папу.
— Нет уж, Маша пусть лучше в маму, — заявил я, придвигаясь поближе к Кате.
— Как ты догадался, что мне уже можно? — притворно удивилась любимая.
А вот тут уже удивился я, причем непритворно:
— То есть как?
— Бедный, ты уже все забыл и всему разучился? Ничего, не волнуйся, прямо сейчас снова научишься, ничего особо сложного тут нет. Если, конечно, не будешь и дальше изображать из себя памятник святому Антонию. Давай, а то мне скоро надо будет детей кормить.
— Но… я же читал… можно начинать только через восемь недель после родов! Это если они были легкими и прошли без последствий.
— Где читал, милый, — в Интернете? Там при желании такое можно вычитать, что шерсть дыбом встанет и уши в трубочку свернутся. Я абсолютно здорова, роды были легкими, Ксения меня осмотрела и дала разрешение. А она, хоть и баба с придурью, как врач вне подозрений. И что еще, интересно, ты там вычитал, в этом самом Интернете?
— Ну… что женщины могут потерять желание… но через полгода это пройдет…
— Кто тут, по-твоему, потерял желание? Вадик, дорогой, не зли меня, пожалуйста.

Утром мы с Пашей приступили к изготовлению новой мачты для «Катрана». Причем не примитивной, как та, что стояла на нем сейчас и представляла собой просто очищенный от веток и ошкуренный ствол тонкой березки, а более продвинутой. Во-первых, ее предполагалось сделать из лиственницы — десятка полтора брусьев сушились еще с прошлой зимы. Во-вторых, мы планировали сделать мачту из однонаправленной переклейки — то есть материала наподобие фанеры, но отличающегося от нее тем, что все слои имеют одно и то же направление волокон — продольное. Из такого материала иногда делают упругие элементы кроватей и плечи луков. Ну а мы решили изготовить мачту и гик, то есть поворотную рейку, к которой крепится нижняя часть паруса.
То, что лиственница довольно тяжела в обработке, я знал и раньше, а теперь имел возможность убедиться еще раз. За время, что мы напилили длинных пластин для переклейки, мотор моей циркулярки перегревался два раза, несмотря на отнюдь не жаркую погоду. Да и сам диск после окончания работ так и просился на замену или по крайней мере на заточку. Зато пластин мы наделали с более чем двойным запасом и до обеда успели отобрать лучшие. Остальные пойдут на что-нибудь менее ответственное, чем мачта, — например, на латы паруса и на каркас палатки-рубки, которой явно не хватало «Катрану» для того, чтобы считаться полноценным кораблем. Кроме того, явно следовало усилить крепление транца.

Во второй половине дня я развел эпоксидки, после чего мы с Павлом склеили и сжали струбцинами лиственничные пластины. Примерно через сутки заготовки для мачты и гика полностью схватятся, и их можно будет начинать обрабатывать.
Вечером Катя кроме наших детей снова покормила еще и неандерталенка, после чего мы с ней немного поговорили перед сном. Причем разговор начался с того, что она предложила повторить то, чем мы занимались прошлой ночью, — мол, ей кажется, что моя квалификация в данном вопросе еще не дошла до ранее достигнутого уровня и, значит, мне просто необходимо регулярно тренироваться. В общем-то она была в чем-то права — я очень боялся ей что-нибудь повредить и поэтому не позволял себе ничего хоть сколько-нибудь энергичного, что бы там ни говорила Ксения. Ведь Катя же родила всего три недели назад! Так что теперь лучше проявить осторожность и уж во всяком случае некоторое время не заниматься любовью так часто.
— Думаешь? — хмыкнула моя ненаглядная. — Неужели не успел заметить, что у меня уже все восстановилось?
Я хотел было возразить, но она прикрыла мне рот рукой.
— Ладно, сегодня не будем, но только завтра не надо отлынивать, обещаешь?
— Ага, — с облегчением согласился я.
— Ура! Тогда смотри, что я тут нарисовала, пока ты переводил ценную древесину в опилки.
Нарисовала Катя карту Средиземного моря, каким, по ее мнению, оно было сейчас — вот зачем ей понадобились сведения о глубинах из двадцать первого века.
— Пролив между Сицилией и Африкой наверняка есть и в нашем времени, — пояснила она, — только он раза в три уже, чем в будущем. А проверить мои выкладки довольно просто. Вот, посмотри сюда. Это Крит.
На ее карте Крит выглядел довольно странно. Он был не сравнительно неширокой полоской, вытянувшейся с запада на восток, а скорее напоминал немного сплюснутый полумесяц, обращенный выпуклой стороной на север.
— Южнее Крита сразу начинаются довольно большие глубины, поэтому с той стороны он, как мне кажется, почти не изменился за сорок тысяч лет. А севернее — мелководье, которое в нашем времени еще суша. И, наверное, достаточно будет сплавать вокруг Крита, дабы убедиться, насколько я права. Если наш Крит уложится между синей и зеленой линией на моей карте, то, скорее всего, и остальное Средиземноморье я нарисовала правильно. Вывод — никакой нужды прямо этим летом плыть к Сицилии нет, даже если не принимать во внимание слишком малую грузоподъемность «Катрана». Нужна только экспедиция на Крит.

Глава 19
Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков

В процессе изготовления мачты для «Катрана» мы с Павлом начали потихоньку обсуждать, какой именно корабль нам лучше строить для более или менее продолжительных экспедиций. Тип судна выбрали быстро и единогласно — это будет катамаран. Просто потому, что до сих пор мы плавали именно на таких судах, а об управлении однокорпусными имели чисто теоретическое понятие. Да и проектировать его хоть и сложнее с точки зрения обеспечения прочности, но основы сопромата знали мы оба. А вот рассчитать устойчивость не то чтобы шхуны, а хотя бы небольшой яхты я бы не взялся, да и Павел тоже.
Вторым пунктом шли размеры корабля и его водоизмещение. Тут тоже особых споров не возникло, и были приняты цифры — десять метров длины при нормальном водоизмещении десять тонн.
Следующий вопрос — форма и конструкция поплавков — оказался несколько более сложным. Я предлагал прямоугольные в любом сечении из соображений технологичности, а Паша так называемый корпус шарпи — то есть в нашем случае комбинацию треугольника и трапеции. Мне же казалось, что такой корпус окажется для нас слишком сложным в изготовлении. В конце концов мы сошлись на компромиссном варианте.
Пусть каждый корпус состоит из двух частей. Нижняя будет треугольной в любом разрезе и иметь всего три продольных элемента, не считая обшивки — килевую балку и два боковых стрингера. Эту конструкцию мы обошьем досками и заполним изнутри монтажной пеной. А сверху прикрутим и приклеим уже секции прямоугольного сечения, разбитые на несколько изолированных отсеков, предназначенных для груза. Перемычку же между поплавками лучше сделать в виде пространственной фермы с жилым помещением внутри.
Таким способом будет обеспечена должная непотопляемость, ведь о камни если что-то и заденет, то почти наверняка нижние секции, которым не страшны пробоины. Но даже при частичном разрушении верхней секции какая-то плавучесть все равно сохранится.
К вечеру и мачта, и гик были закончены, и мы отправились по домам. Павел обещал подсчитать, сколько потребуется монтажной пены и нержавеющих шурупов, а на меня ложилась обязанность прикинуть потребные номенклатуру и количество пиломатериалов, а также эпоксидной смолы.
Понятно, мачту мы делали не для того, чтобы она лежала в сарае, поэтому на следующий день началась ее установка.
Старая мачта просто вставлялась в неглубокий колодец на палубе, а новую было решено закрепить более основательно. Колодец остался, но теперь от краев палубы к мачте на уровне гика надо было пустить четыре распорки из лиственничной переклейки так, чтобы они образовали пирамиду высотой чуть больше метра. Это будет не только дополнительный узел прочности крепления мачты, но заодно и каркас для рубки-палатки. Останется только обтянуть его непромокаемым брезентом с окном из прозрачного поликарбоната в передней грани, и все. В таком помещении с достаточным комфортом смогут спать двое, а просто ютиться и вообще четверо.
Кстати, уже обнаружилась одна несомненная польза от книги Папазовых. Я вычитал там о проблеме главного фала, на котором поднимается и опускается грот.
Грот, он же большой треугольный парус, крепился к мачте при помощи колец и мог перемещаться по ней как вниз, сворачиваясь, так и вверх, разворачиваясь. Эти перемещения обеспечивались веревкой, по-морскому называемой фалом. Он был привязан к верхнему углу треугольника-паруса, далее проходил через кольцо на вершине мачты и опускался на палубу. Чтобы поднять парус, за фал требовалось тянуть, чтобы опустить — наоборот.
Да, вверху можно было расположить не простое кольцо, а шкив с колесиком, но этот механизм, хоть и несложный, все же мог отказать, особенно учитывая тот факт, что и делать, и устанавливать его будет не очень опытный мастер. Но у кольца при всех его достоинствах есть один недостаток — проходящая через него веревка обязательно будет понемногу перетираться. И если она оборвется посреди океана, то придется или куковать там без паруса, или лезть на мачту. Причем в волнение, ибо при штиле фалу, даже слегка потертому, обрываться не с чего.
До сих пор я не придавал значения этой проблеме, потому как в дальние походы «Катран» не ходил, а профилактическая замена фала осуществлялась очень просто — катамаран вытаскивался на берег и клался набок. Однако теперь я задумался о том, как производить подобную замену прямо в плавании.
Вообще-то решений просматривалось два — или обеспечить возможность удобно и безопасно лазить по мачте, или придумать что-то, дабы этого не требовалось вовсе. Причем первый вариант мне сразу не понравился. Никаких перекладин к мачте не приспособишь, они будут мешать перемещаться кольцам грота. И значит, остается только что-то вроде когтей, при помощи которых электрики забираются на столбы. Но только надо учесть, что наш столб будет очень тонким и наверняка сильно раскачивающимся. Кроме того, человек на вершине пятиметровой мачты поднимет центр тяжести не такого уж массивного «Катрана», что чревато переворотом. Нет, решил я, мне все это совершенно не нравится. Лучше вместо одного фала пропустить через кольцо сразу три. Даже если одновременно оборвутся два, что маловероятно, при помощи оставшегося третьего можно будет протянуть новый комплект, не покидая палубы.

Поначалу рейки в вершине пирамиды у основания мачты мы собирались крепить прямо к мачте, но вовремя одумались. Ведь в таком случае заменить эту самую мачту будет довольно непросто, а мало ли для чего это может понадобиться! Вовсе не обязательно, что только в случае когда она сломается. А если испытания покажут, что с ней что-то не так и придется ее дорабатывать или даже делать другую? Или просто со временем захочется еще более высокую, ведь у катамарана Кулика «Сибкат-18», который даже несколько меньше нашего «Катрана», она шесть с половиной метров в высоту.
В общем, мы с Павлом почесали в затылках и за пару часов изготовили дубовый квадрат с отверстием под диаметр мачты. Теперь рейки рубки намертво крепились уже к нему, а мачта через дыру в квадрате просовывалась нижним концом в колодец. После чего оставалось только натянуть ванты, то есть три веревки от вершины мачты к бортам и бушприту — и вуаля.
Пока мужская часть нашей маленькой колонии прыгала вокруг лежащего на берегу катамарана и по месту прикидывала, как лучше закрепить одну деревяшку, то есть мачту, перпендикулярно десятку других, то есть палубе, Катя в свободное от ухода за детьми и дрессировки кошек время шила паруса. Как я уже говорил, это были грот и два стакселя. Причем их можно будет ставить и оба вместе. А Ксения в свободное от исполнения обязанностей министра здравоохранения и шеф-повара время читала мои материалы про тяжкую негритянскую долю. Причем с таким энтузиазмом, будто собиралась чуть ли не завтра начать бороться за права чернокожих. Паша как-то, будучи после сытного обеда в благодушном настроении, даже поинтересовался:
— Слышь, Лумумба, где ты тут негров-то видела?
— Сам ты мумба-юмба дикая, — не задержалась с ответом Ксения. — Я уж не говорю, чтоб ты брился, как приличные люди, — тут она стрельнула глазами в мою сторону, — но хоть бы бородень свою подстриг! У неандертальцев и то аккуратнее выглядит. И мозг у них, кстати, больше, чем у некоторых. Но они все равно в нашей истории битву за жизнь проиграли. И негры тоже, просто европейцы их не стали всех уничтожать, а попытались приспособить хоть к какой-нибудь работе. Кстати, получилось, как мне кажется, довольно плохо. Вот я и думаю — причина этих проигрышей одна или они все-таки разные?
— Мне начинает казаться, что причина одна, — задумчиво сказала Катя.
— Да? И какая же, если не секрет?
— Расскажу чуть позже, если, конечно, при более внимательном рассмотрении мои предположения не окажутся несостоятельными.
Я сразу понял, что Катя сначала хочет обсудить свои соображения со мной, а потом уж их обнародовать. Или не обнародовать, если окажется, что они того не стоят. Однако ни в этот вечер, ни в следующий Катя затронутую тему не поднимала.
Тем временем модернизация парусного вооружения «Катрана» была закончена, и двое неандертальцев под руководством Павла оттащили его подальше от берега, на небольшую лесную поляну. Это было сделано для того, чтобы при относительном безветрии сначала самим посмотреть, как поднимаются и убираются паруса, а затем начинать учить этому сыновей Апы. Ведь не в море же этим заниматься! Там ведь и учеников утопить можно, и самим утонуть.
— Прямо как в анекдоте про бассейн — «когда научитесь плавать, тогда и пустим воду», — хмыкнул Павел, наблюдая за тщетными попытками Угыма поднять большой стаксель.
Я тоже внимательно наблюдал за его действиями и тщетно пытался понять — да чего же тут может не получаться? И только когда неандерталец начал третью попытку, кажется, понял. А вот Павел — явно нет, потому что он вздохнул:
— Если повезет, через недельку-другую они, глядишь, и научатся стаксели поднимать, а вот с гротом явно придется возиться тебе.
— Может быть. — Я покачал головой. — Но скорее все же нет.
И обратился к ученику:
— Угым, ставь грот.
— Умм?
— Грот! Грот, вот этот.
— Ух!
Неандерталец с энтузиазмом взялся за дело, и, к великому удивлению Павла, у него сразу стало неплохо получаться. Парень не просто тянул фал, но и смотрел за кольцами. Когда они начинали перекашиваться, он несколькими резкими рывками встряхивал их и продолжал тянуть, пока парус не поднялся полностью. Мало того, после этого Угым обмотал конец фала вокруг кнехта, причем правильно, то есть восьмеркой. И даже заправил кончик, чтобы он не болтался! Правда, вот это он сделал не очень, в море такой заправки хватит минут на десять, но все остальное нареканий не вызывало.
— Ну, блин, ты и педагог, Макаренко отдыхает! — изумился Паша.
— Нет, педагогика ни при чем, тут все проще. Они же почти с самого начала прекрасно понимали, что нужно делать, но просто не могли. Одиночные фалы для их мощных лап слишком тонкие! Вот у них и не получалось захватить эту веревочку так, чтобы она не проскальзывала. Для неандертальца такой шнур примерно то же самое, что для тебя леска. А строенный фал грота заметно толще, только и всего. Значит, и на стакселях нужно сделать такие же, хотя нам они и не нужны.

Вечером я похвастался любимой успехами своих учеников, а она в ответ наконец рассказала, что думает относительно изысканий Ксении относительно негров.
— Явление Ксюха заметила правильно, — начала Катя, — а вот в его причинах уже запуталась. Генетическая неспособность к сложной мыслительной деятельности тут ни при чем, тем более что ее нет ни у негров, ни у неандертальцев. Нет, тут другое. Как по-твоему, что за люди пришли сюда и начали уничтожать Апиных соплеменников?
— Ясное дело, кроманьонцы.
— А какие именно?
— То есть как какие? Обычные, э-э-э… ну, такие… кроманьонские. С дубинами и копьями. Кстати, далеко они их метают, сволочи, и как у них только получается.
— При помощи копьеметалки. Это такая палка с углублением под торец копья на конце, она работает как удлинитель руки и увеличивает дальность броска легкого копья раза в полтора, а то и в два. А насчет кроманьонских кроманьонцев — это ты, конечно, здорово придумал. Ладно, рассмотрим этот же вопрос немного с другой стороны. Почему из той же Африки, откуда сейчас лезут завоеватели Азии и Европы, за всю писаную историю человечества не было ни одной попытки экспансии? На Древний Египет нападали с востока и с севера, но никогда с запада или с юга. И так до самых последних времен. Почему?
— Наверное, буйные кончились, — предположил я.
— Вот именно. Причем они не только буйные, но еще и изгои. Иначе зачем бы им бежать из Африки черт знает куда? Места там вполне достаточно — если, конечно, не собачиться со всеми соседями. Я спрашивала у Апы, и она подтвердила, что и у них иногда рождаются, выражаясь современным языком, совершенно асоциальные типы. И таких изгоняют из племени. Но у неандертальцев подобное бывает редко, Апа помнит только один случай, да и тот произошел, когда она была еще ребенком. А у кроманьонцев, значит, буйные пока рождаются чаще. Причем, что интересно, история имеет тенденцию повторяться. Изгои Старого Света — пираты, преступники, авантюристы, разорившиеся аристократы — короче, те, кто не мог найти себе места в Европе, — завоевали Америку и почти уничтожили местных жителей. А в двадцатом веке потомки тех изгоев начали потихоньку завоевывать некогда отринувшую их Европу, и в двадцать первом веке уже достигли в этом впечатляющих успехов. По-моему, подобные теории были у Гумилева, только он придумал для обозначения буйных более академично звучащее слово — пассионарии.
— Так, значит, неандертальцы все равно обречены? Жаль, чем дольше мы с ними живем, тем больше они мне нравятся. Но раз уж среди них очень редко рождаются пассионарии…
— То они просто прогрессируют медленнее, только и всего. Вот потому я и хочу увезти их в Америку, чтобы им там по крайней мере двадцать пять тысячелетий никто не мешал потихоньку развиваться. Мне почему-то кажется, что тут времени им не хватило совсем немного — по историческим меркам, ясное дело. Дело в том, что крепить наконечники к копьям наше племя научилось недавно, при жизни родителей Апы. До этого обходились просто заостренными палками. То есть в условиях смертельной опасности они наконец-то начали потихоньку прогрессировать, но слишком поздно. Их уже почти не осталось.
Катя ненадолго задумалась, а потом продолжила:
— Не знаю, у кого — у Бога или у природы — пока было две попытки создания человечества. Первая — неандертальцы. Увы, попытка провалилась. Вторая — кроманьонцы. Начало было еще ничего, но чем дальше, тем развитие человечества идет как минимум неоднозначней. Природу оно уничтожает давно и вполне успешно. А когда этот процесс завершится, оно обратит все силы на уничтожение самого себя, ибо больше уничтожать будет некого. Кажется, человечество уже потихоньку это начинает. И я иногда задаю себе вопрос: а что, если наше появление здесь есть чья-то еще одна попытка — третья?

Глава 20
Высокое искусство быть собой

«Катран» уверенно резал своими синими носами серо-зеленые воды Средиземного моря, переваливаясь с одной волны на другую. Спидометр показывал почти пятнадцать километров в час, и это при том, мы шли под одними парусами, без мотора, и при боковом ветре. Такая ранее несвойственная нашему судну резвость объяснялась двумя причинами. Первая состояла в том, что новое парусное вооружение по площади более чем вдвое превосходило старое. Грот, увеличив высоту всего на полтора метра, площади прибавил довольно прилично, ибо теперь он был не строго треугольным, как раньше. Не знаю, как правильно называется такая фигура в геометрии, но Ксения очень удачно назвала ее «кривой трапецией», и это название прижилось. А вообще-то парус был почти треугольным, но то, что имел этот треугольник вместо гипотенузы, было довольно близко к ниспадающей параболе. Основной стаксель тоже стал ощутимо больше, а кроме него далеко спереди появился еще и дополнительный, он же штормовой, ради которого пришлось удлинять бушприт. При попутном ветре этот парус был абсолютно бесполезен, ибо затенялся гротом и основным стакселем, но при боковом, как сейчас, прибавлял почти километр скорости.
Вторая причина высокой скорости сидела на левом борту и довольно скалилась. Сыновья Апы к середине апреля стали весьма квалифицированным подвижным балластом. Причем еще и весьма весомым. В силу чего мы шли под всеми парусами при ветре примерно в пять баллов, то есть почти десять метров в секунду. Периодически ветер ненадолго усиливался, и тогда неандертальцы, как заправские яхтсмены, свешивались над водой. Правда, они делали это не совсем так, как я видел в телевизоре, а несколько наоборот, то есть лицами к воде, задами в небо. Им почему-то так было удобнее, а на результат это не влияло.
Но все же порывы ветра понемногу усиливались, и при очередном поплавок, на котором висели, свесившись над водой, братцы-неандертальцы, все-таки довольно опасно приподнялся, и я решил не гнать, а зарифить грот. В конце концов, мы никуда не спешим, а просто плывем домой после очередного рейса на Запятую, и времени еще только половина одиннадцатого утра.
Я крикнул «Внимание!» и развернул катамаран носом к ветру, после чего скомандовал:
— Взять риф!
Угым быстро отвязал строенный фал от кнехта и начал помаленьку отпускать его, а Упум встал около гика, чтобы более или менее аккуратно складывать нижнюю часть спускающегося грота. Я закрепил румпель и привстал — скоро настанет моя очередь присоединяться к процессу. Дело в том, что вязать узлы на рифах неандертальцы пока не могли, и это предстояло сделать мне. Рифы — это просто парные веревочки длиной сантиметров по сорок, через каждые полметра пришитые к парусу в двух метрах от нижнего края. Сейчас, когда грот опустился на те самые два метра, этими веревками его следовало привязать к гику, а заодно и зафиксировать скомканную Упумом нижнюю часть паруса, что я и проделал. Теперь наш самый большой парус стал на два метра ниже и почти вдвое меньше по площади, из-за чего катамаран несколько сбросил скорость, но зато перестал опасно крениться даже при сильных порывах ветра.
Пожалуй, прикинул я, и команда, и корабль полностью готовы к путешествию на Крит. Несмотря на довольно сильный ветер и приличное волнение, мы без особых затруднений продолжали выдерживать нужный курс. И загрузка судна соответствует той, что будет в экспедиции. Сегодня я вез довольно легкие вещи. Паше — семена, у него завелись совершенно наполеоновские планы насчет земледелия, и то, что он заказал, весило почти пятнадцать килограммов. Плюс к этому две двадцатилитровые банки с эпоксидкой, небольшой синтезатор «Ямаха» для Кати, и все. Она ведь довольно давно попросила меня купить его, но я, к великому своему стыду, забыл, а любимая не напоминала. Но, наверное, все-таки лучше поздно, чем никогда, утешал я себя. Впрочем, получалось не очень, ибо я знал, что лучше всего — это когда все делается не рано и не поздно, а вовремя.

Кроме синтезатора я вез Кате килограмма два всякой косметики, приобретенной по ее списку, и это мне не очень нравилось. Во-первых, она и так красивая, глаз не оторвать, куда ж еще-то? А ведь все эти замазки наверняка хоть и совсем немного, но все же вредят коже. Или даже еще чему-нибудь. И во-вторых, меня немного пугала цель, ради которой любимая хотела краситься. Она вовсе не собиралась еще повысить свою привлекательность, хоть и не была согласна с моим утверждением, что это вообще невозможно. Нет, Катя планировала на время вновь стать древней старухой — разумеется, только внешне. Потому как от ее денег, на которые в основном я и покупал все в двадцать первом веке, осталось всего сто сорок тысяч. Плюс моих запасов было почти столько же, и все. А траты нам предстояли довольно основательные, поэтому Катя предложила продать ее драгоценности.
— Причем это должна сделать я сама, — заявила любимая. — Ибо если вещи без вести пропавшей одинокой пенсионерки начнет продавать ее сосед, то он наверняка попадет под подозрение. После этого все наши заготовительные операции прекратятся независимо от наличия средств, так как тебе надо будет срочно линять сюда и в двадцать первом веке больше не появляться. Или появляться только нелегально, что тоже нехорошо.
— Ну, например, ты можешь написать мне доверенность, у тебя же почерк не изменился, — не очень уверенно предположил я.
— Считаешь, что это рассеет подозрения? Мне кажется, наоборот, усилит их. Без доверенности люди могут подумать, что ты распродаешь свои запасы, а с ней сразу станет ясно, чьи они. Нет, этим надо заняться именно мне.
— Но ты же заболеешь, у тебя молоко пропадет!
— Даже после первого раза и то не заболела, хотя находилась там почти сутки и, честно говоря, порядочно испугалась. А когда Ксению вытаскивали, все вообще обернулось легкой прогулкой. Неприятные ощущения начинаются через семь часов после перехода. Значит, определим лимит моего пребывания в Москве в пять часов. Если что-то не успеем — прыгаем на Запятую, отдыхаем и возвращаемся в то же место и то же время. Насчет же молока — милый, ты сюда столько всяких смесей наволок, что их хватит, даже если все наши неандерталки родят каждая по двойне и ни у одной вообще своего молока не будет.
Я понял, что спорить с любимой бесполезно. И вовсе не потому, что она такая уж упрямая. Нет, просто она все как следует обдумала и пришла именно к таким выводам. Кстати, практика показала, что она, настаивая на чем-либо, всегда оказывалась права. Так что я смирился, но все равно предстоящее мне не нравилось.

Следующий заплыв на Запятую состоялся через десять дней. Все это время Катя при посильной помощи Ксении тренировалась быстро раскрашиваться под древнюю старуху, ибо делать это заранее, на Запятой, было бесполезно — все равно вся косметика останется в палеолите. И только сейчас женщины пришли к выводу, что получается быстро и убедительно. Мне результат не показывали, но Ксения уверяла, что при взгляде на получившуюся пожилую даму ни у кого не возникнет подозрения, что ей меньше восьмидесяти лет.

Переход в Москву прошел как обычно, и Катя немедленно занялась нанесением камуфляжа, выгнав меня из комнаты. Меньше чем через двадцать минут она вышла, и я как стоял, так и сел. Нет, она не вернулась к своему старому облику, это было невозможно, ведь до путешествия в прошлое ее лицо представляло собой череп, обтянутый кожей. А сейчас оно выглядело одутловатым, даже слегка опухшим. Однако сходство с прежней Екатериной Арнольдовной каким-то образом получилось бесспорным. Любой из ее прежних знакомых, увидев ее сейчас, ни на секунду не усомнился бы, что, во-первых, это именно она и есть. А во-вторых, жить ей осталось всего ничего, вот бабуля и продает драгоценности, дабы было на что достойно похорониться.
Катя поправила парик. Тот самый, который я когда-то, настолько давно, что те времена казались какой-то другой жизнью, тусклой и беспросветной, принял за настоящие волосы. Однако теперь никаких сомнений не возникало. Это именно парик, причем старый, потихоньку начинающий облезать и к тому же кривовато сидящий. Стало понятно, зачем Катя несколько дней назад коротко подстриглась. Кстати, ей и такая прическа очень даже шла. До встречи с ней я не верил, что существуют женщины, которым идет абсолютно все, но, к счастью, ошибался.
— Молодой человек, я готова, — сказала Катя голосом Екатерины Арнольдовны и, подхромав ко мне шаркающей походкой, взяла под руку.
Когда мы выходили из подъезда, нам попалась какая-то смутно знакомая мне женщина, но Катю она, похоже, знала неплохо, потому как поздоровалась первой. Катя ответила, потом мимоходом похвалила современную молодежь — мол, зря ее ругают, вон сосед сразу согласился помочь, а то ведь одной-то теперь и до ближайшего магазина не дойти, не говоря уж о поликлинике. После чего мы попрощались с Катиной знакомой и, завернув за угол, сели в уже поджидавшее нас такси. Ехать предстояло к метро «Профсоюзная», где находилась одна известная Кате скупка, услугами которой она уже однажды пользовалась. В прошлый заход в Москву я от ее имени отправил туда электронное письмо, так что нас там уже ждали.
Вся продажа заняла от силы минут сорок, а потом мы с Катей, ставшей на девятьсот двадцать тысяч богаче, пошли к ожидающему нас на стоянке такси.
Уже недалеко от дома меня вдруг охватило какое-то совершенно иррациональное беспокойство. Мне на мгновение показалось, что на самом деле не было никаких походов в прошлое и нашей с помолодевшей Катей любви, а просто я из сострадания проводил старую соседку по ее делам, и сейчас мы с ней попрощаемся. Навсегда, ибо жить ей осталось всего ничего.
Любимая явно почувствовала мое настроение и тронула меня за рукав. Я повернулся и обомлел. Из-под безобразного парика и многих слоев косметики на меня весело глядела настоящая Катя! Она улыбнулась, приложила палец к губам и снова превратилась в древнюю больную старуху. Но теперь я не сомневался, что это всего лишь видимость.

Дома Катя, даже не сняв шубу, первым делом с отвращением сорвала с головы парик и зашвырнула его в угол. Потом аккуратно сняла шубу, сапоги, размотала шарф, глянула на часы и заметила:
— На все ушло три часа сорок минут, так что у нас есть запас времени. Будем еще чем-нибудь заниматься или отправимся домой?
— Конечно, домой, если даже мы тут что-то забыли, то мне недолго будет сходить за ним и одному.
Я взял любимую за руки, захватив и рукава платья, но Катя улыбнулась и немного передвинула мои ладони.
— Зачем мне там эти старушечьи тряпки? Тем более что я помню, с каким выражением лица ты смотрел на меня в такси. И, значит, сразу по возвращении на Запятую необходим сеанс психологической реабилитации, а для его проведения трудно представить себе что-то более неподходящее, чем это платье и прочие детали туалета. Насколько я в курсе, комплект чистого постельного белья в домике никуда не делся? Хотя там и ковер неплохой, на нем тоже можно.
Я кивнул и подумал, что, кажется, понимаю, из каких соображений Катя настояла плыть сюда нам одним, без братцев-неандертальцев.

Остается только сказать, что вопреки моим опасениям молоко у Кати из-за похода в будущее никуда не пропало.

Глава 21
Охота пуще неволи

На острове Родос в конце апреля третьего года новой эры началась стрельба. Нет, на нас не напали ни злые кроманьонцы, ни дикие звери. Это мы с Павлом наконец создали-таки опытный образец ружья для неандертальцев и теперь его тщательно испытывали, силясь найти какие-нибудь не предусмотренные еще на стадии проектирования недостатки. Предусмотренные заранее нас не волновали, их было ровно три.
Первый — ружье получилось тяжеловатым, почти шесть килограммов. Но для неандертальцев это вообще не вес.
Второй — даже при половинной навеске пороха отдача была такая, что я после первого же выстрела попросил Катю сшить подушечку на плечо. Паша из принципа стрелял без подушки и быстро обзавелся хроническим синяком. Это, конечно, не подарок, особенно когда дело дойдет до полной навески, но у неандертальцев толстая шкура. И кости тоже, и сами они люди весьма весомые. В крайнем случае Катя и им сошьет подушечки.
Третий недостаток — мы не стали делать экстрактор, стреляные гильзы выбивались шомполом.
Ну а кроме этого ружье, с моей точки зрения, получилось весьма неплохим. Особенно в смысле простоты конструкции. Простейший клиновой затвор действительно оказался очень несложен как в изготовлении, так и в эксплуатации. Спичечный коробок вы себе представляете? Вот и это почти то же самое, только с гораздо более толстыми стенками и сделанное из стали.
В неподвижной части коробка сверлится отверстие размером с внешний диаметр ствола, и получившаяся деталь к этому самому стволу приваривается. А внутри может перемещаться из стороны в сторону стальной кирпичик с двумя отверстиями. Большое — на миллиметр больше ранта гильзы, маленькое — три миллиметра, под длинный боек курка. Для заряжания требовалось взвести курок, переместить подвижную часть затвора до упора вправо, выбить, если она есть в стволе, стреляную гильзу шомполом, пропихнуть новый патрон в патронник сквозь два совпадающих отверстия, потом перещелкнуть задвижку влево — и можно стрелять. Если же прямо сейчас стрелять не нужно, то следовало аккуратно спустить курок, придерживая его большим пальцем, и отпустить спусковой крючок. Все, в таком положении случайный выстрел исключен, а для неслучайного достаточно взвести курок и нажать спуск. Три подвижные детали, две пружины от еще советских времен деревянных бельевых прищепок, которые почему-то продавались в магазине военного имущества, и все. Кремневая фузея, пожалуй, имела бы более сложную конструкцию. Правда, наше изделие было довольно неудобно перезаряжать лежа, но в такой позе на мамонтов не охотятся и с кроманьонцами не воюют.
Неандертальцы же, которым предстояло стать первыми стрелками племени, пока обучались правильной распальцовке.
Это упражнение для них придумала Ксения. Следовало растопырить пятерню, а потом, последовательно загибая пальцы от мизинца до большого, сжать ее в кулак. И обратно, тоже строго последовательно. Сначала левой рукой, потом правой, потом обеими синхронно. Не получилось? Ничего страшного, повторение — мать учения. Вот наши ученики в поте лица и повторяли каждый день по часу подряд перед ужином уже неделю. Упум в результате упорных тренировок мог иногда проделать упражнение обеими руками, а левой — всегда. Угым и Апа пока могли только левой, правая их слушалась хуже. Остальные не могли похвастаться даже этим, но все-таки хоть какой-то прогресс наблюдался и у них. Кстати, все неандертальцы племени оказались левшами, как Апа с сыновьями, причем большинство до начала упражнений об этом вовсе не подозревало.

Посмотрев, как у неандертальцев продвигаются дела с тренировкой пальцев, я решил начать обучение стрельбе, не дожидаясь стопроцентного умения их правильно гнуть. Первый результат был вполне прогнозируемым — лучшим заряжающим оказался Упум. Уже на третий день стрельбы он достиг скорострельности три выстрела в минуту, в то время как у остальных не выходило и двух. Причем не только за счет более точных движений, но и благодаря своему телосложению. По неандертальским меркам Упум был длинным и тощим хиляком — при росте метр семьдесят он весил всего восемьдесят пять кило, так что поначалу его ощутимо шатало отдачей от патрона с полной навеской. Но зато сравнительно высокий рост и соответствующие ему длинные руки позволяли ловко обращаться с не таким уж коротким ружьем. Для остальных же оно, пожалуй, было длинновато, и мы решили у следующих укоротить ствол с семисот миллиметров до шестисот.
Однако в меткости его результаты, прямо скажем, никакого восторга не вызывали. В фанерный силуэт местного волосатого слоника он уверенно попадал только с двадцати пяти метров, а через два раза на третий — с пятидесяти.
Лучшим же стрелком, почти снайпером, неожиданно оказалась Апа. Ее телосложение тоже было не совсем стандартным. Имея средний для неандерталки рост, примерно метр шестьдесят, по весу и силе она превосходила не только всех женщин племени, но и почти всех мужчин, уступая только вождю Ымнуму. Кстати, я случайно узнал, что он, оказывается, в какой-то мере является ее мужем. Во всяком случае, Упума она родила точно от него, но парень, как уже говорилось, сложением не пошел ни в одного из родителей. Так вот, она попадала в фанерного слона даже с восьмидесяти метров, промахиваясь не чаще одного раза из трех, а с пятидесяти метров поражение мишени было гарантированным. Причем сильнейшая отдача ее не колыхала ни в прямом, ни в переносном смысле. Она палила из двадцатичетырехмиллиметровой пушки, стоя на могучих тумбообразных ногах непоколебимо, как скала. И вес ружья казался ей настолько малым, что она даже не могла его толком определить.
— Надо же, а я думала, что неандертальцы вообще не смогут научиться стрелять, — удивилась Ксения, узнав об успехах Апы. — И почему они выстрелов совсем не боятся?
— В нашей истории их боялись только ацтеки и инки, запуганные собственными жрецами, — объяснила Катя. — А те же североамериканские индейцы, почти сразу переняв у первых колонистов умение стрелять, начали массово закупать ружья у французов для стрельбы по англичанам и у англичан для стрельбы по французам. Даже тасманийцы, которые по уровню развития находились уж всяко не выше наших неандертальцев, и то смогли освоить огнестрел, но это не спасло их от полного уничтожения.
Ну а мы с Пашей, посмотрев на стрельбу великой матери племени, решили сделать ей оружие по индивидуальному проекту, то есть двустволку. Стволы были установлены вертикально, а затвор пришлось развернуть на девяносто градусов, ибо его подвижная пластина получилась длинной и при горизонтальном расположении неудобно торчала бы в сторону. А так при заряжании она выдвигалась вверх, а в готовом к стрельбе положении заталкивалась вниз, в выемку цевья. Приклад мы тоже соорудили повышенной прочности и размеров, сделав его из дубовой переклейки. Получившийся монструозный самопал весил почти десять кило, но Апа пришла от него в полный восторг и быстро освоила стрельбу дуплетом.
После изготовления двуствольной ручной пушки мы с Павлом занялись серийным производством, за десять дней изготовив семь ружей по образцу первого, но с немного укороченным стволом. Пять предназначались для охотничьей бригады, одно — в качестве штатного оружия на «Катран», и одно оставалось в поселке как учебное. Первый экземпляр так и остался у Упума, потому что только он мог с ним достаточно ловко обращаться.
После завершения ружейной программы Катя занялась изготовлением дымного пороха, Паша сел точить донышки для гильз, Ксения — катать для них картонные трубки, а я изготовил пулелейку и приступил к литью пуль наподобие жакана, только соответствующего калибра. Мы решили, что на всякий случай нужно иметь не менее тридцати патронов на ствол в качестве неприкосновенного запаса, а то мало ли как жизнь обернется. Вон, сделали сотню патронов, так они сгорели за несколько дней тренировок, а ведь мы еще ухитрялись переснаряжать почти все гильзы, хоть они и были картонными.
Попутно мне пришлось решить еще одну небольшую задачу, поставленную Павлом. Ведь я так и не вернул ему снятую с «Мамонта» «Хонду», и теперь наш паром ходил на одном движке и весельной тяге, однако с последней сразу возникли определенные трудности. Неандертальцы до сих пор не научились грести синхронно. И если в пределах одного борта получалось еще туда-сюда, то между бортами гребля шла в полный разнобой. Паша, естественно, начал задавать им темп голосом, но охрип, не доплыв и до середины пролива. Потом он попытался отбивать темп небольшой колотушкой по палубе, но это ему тоже не понравилось.
— Во-первых, звук не очень громкий, а во-вторых, у меня рука отсохнет час подряд колотить, — пояснил Павел.
— Ага, а у бедных неандертальцев, значит, веслами махать ничего не отсохнет? — встряла Ксения. — Колонизатор хренов!
Однако Павел не стал отвлекаться на склоку, а попросил меня спаять какую-нибудь электронную приблуду, чтобы она задавала темп за него. И чтобы у нее частота могла меняться поворотом какой-нибудь ручки.
Требуемое устройство я соорудил к вечеру на базе старой колонки и вручил Павлу. Тот подключил полученное орало к аккумулятору, с удовольствием послушал, как оно завопило «Ии-аа, ии-аа!», покрутил ручку, коей частоту вскриков можно было менять от половины герца до полутора герц, и остался всем доволен.

В середине мая на материк отправилась первая охотничья экспедиция, вооруженная огнестрелом, а также ножами, топорами и даже ножовкой для разделки туши прямо на месте, если добыча вдруг окажется слишком тяжелой.
Охотники отсутствовали целых пять дней, и только утром шестого, когда мы уже начали волноваться, с материка взлетели две зеленые ракеты. Павел немедленно направил «Мамонт» через пролив и спустя час с небольшим вернулся, за один рейс доставив на Родос и охотников, и добычу.
На сей раз она не потрясала воображение — два лося. Точно размеры определить не удавалось, так как их разделали на материке и привезли только мясо, но по описаниям зверюги получались обычных размеров, примерно как те, каких мне доводилось видеть в Лосином острове. Но даже за такой весьма средней добычей пришлось побегать.
— На том берегу появилась какая-то опасность, — объяснила Катя, побеседовав с Апой. — Охотники не могут точно сказать, какая именно, но почти все зверье разбежалось или как минимум утроило осторожность. Даже медведи, а они почти никого не боятся. Апа думает, что это или ану-ану, или… вот тут я не понимаю, что за зверь имеется в виду, но сейчас попробую выяснить.
Катя сбегала за ноутбуком и, обсудив с Апой несколько картинок, объявила:
— Волки. Довольно крупные, но не гигантские. Одиночный зверь не очень опасен, но они всегда и живут, и охотятся стаями. И вот с ними лучше не связываться. Здесь они редко встречаются, их леса довольно далеко на севере, но ничего невозможного в их появлении тут нет.
Еще немного побеседовав с неандерталкой, Катя сочла нужным добавить:
— Плавают здешние волки плохо и вообще воду не очень любят, так что их появления на Родосе можно не бояться. Но если причина беспокойства местной фауны — кроманьонцы, то, конечно, тогда совсем другое дело. Пора возобновить регулярную воздушную разведку.
У меня появилось опасение, что Катя решит летать сама, но она спросила:
— Вадик, ты как, справишься? Только честно.
— Конечно, сама же говорила, что я научился очень неплохо летать.
— И еще надо кроме пулевых патронов наделать с картечью, — предложил Павел. — И против волков, и против пришлых дикарей она может оказаться эффективнее пуль, особенно если стрелять будет не Апа. Хоть что-нибудь да попадет, даже если прицел взять неточно.

После этой беседы я стал через день совершать примерно полуторачасовые разведывательные полеты. Сначала вдоль всего пролива на расстоянии километра от берега. Потом обратно, но уже добавив километров семь в глубь материка. До начала июня я не видел ничего способного вызвать беспокойство, но однажды, пролетая над небольшой поляной, увидел мертвого не то лося, не то оленя, которого жрали волки. С моей точки зрения, или этот олень был довольно мелкий, или волки крупные. Причем серых там было всего двое, а остальные по расцветке больше напоминали овчарок, то есть имели явный коричневатый оттенок. Всего зверей было восемь штук, и они не только не боялись опустившегося довольно низко дельтаплана, но еще скалили зубы, задирая морды вверх, — наверное, пытались отпугнуть неведомую летающую хрень.
Я поточнее запомнил, где именно находится поляна относительно бухточки, в которой кроманьонцы вязали свои плоты перед нападением на Родос, и полетел домой.
— Охотники послезавтра собираются в очередной рейд, холодильник уже почти пустой, — озабоченно сказала Катя после моего рассказа о полете. — Я пойду к Апе, может, немного задержусь у нее. Если дети проснутся, выйди и крикни, услышу.

Экспедицию за мясом отменять не стали, и на второй день после отбытия охотников Упум, совершавший обход береговой линии, вдруг прибежал раньше времени и начал что-то горячо втолковывать Кате.
— Он слышал стрельбу на том берегу, — перевела моя ненаглядная. — Но никаких ракет не видел, то есть либо там все в порядке, либо настолько нет, что некому даже подать сигнал. Скорее все-таки первый вариант, но если до послезавтра от охотников не будет вестей, придется, пожалуй, отправлять спасательную команду.
К счастью, ничего подобного делать не пришлось — зеленая ракета уже назавтра взлетела сначала днем из леска километрах в двух от пролива, а в пять вечера — с самого берега. Привезенная добыча была скромной: две козы и кабан, причем они дались отнюдь не даром — пришлось выдержать схватку с небольшой стаей волков. Не исключено, что именно с той, которую видел я, ибо количество совпадало. Те же самые восемь голов.
Встретив охотников, волки не стали убегать, а совершенно явно приготовились к нападению, и неандертальцы разрядили по ним свои ружья. Однако двое остались на ногах и бросились на людей. Одного забил Ымнум своей здоровенной дубиной, которую он таскал помимо огнестрела, а второго — Угым прикладом ружья. Так как он держал его за ствол и силы парню было не занимать, то ствол погнулся, а сам приклад треснул. Апа, увидев этакое безобразие, в воспитательных целях так съездила своему отпрыску в ухо, что теперь оно по форме напоминало небольшой беляш. Других потерь экспедиция не имела.
— Пожалуй, надо всем заменить приклады на такие, как у Апы, — вздохнул Павел, рассматривая бренные останки недавно еще такого красивого ружья. — И цевье сделать длинным, до самого конца ствола, чтобы больше таких казусов не случалось. А то, что прибавится лишняя пара кило, неандертальцам по фигу. Вот только что же они с волков шкуры-то не сняли? Были бы у нас хорошие шапки на зиму, да и на воротники осталось бы.

Глава 22
Открываем новые земли и банки с зеленым горошком

Как мы успели заметить за три года пребывания в палеолитическом Средиземноморье, самая тихая погода здесь устанавливалась с середины июня до конца июля. Поэтому экспедиция на Крит стартовала на рассвете двенадцатого июня. Команда — Угым с Упумом и я в качестве моториста, рулевого и капитана неплохо сработалась в плаваниях до Запятой и обратно, и теперь настало время пройти по более серьезному маршруту.
Катя стояла на берегу и махала нам платочком до тех пор, пока «Катран» не свернул за мыс. Я тряхнул головой, отгоняя мысли о том, что теперь не увижу любимую и детей как минимум неделю, а скорее так и вовсе две, если не три, заглушил мотор и скомандовал:
— Команда, ставь большой стаксель!
Апины сыновья давно ждали приказа и справились за полминуты.
— Отлично, теперь грот!
С этим тоже не возникло никаких трудностей. Штормовой стаксель остался свернутым, ибо ветер был практически попутным.
«Катран», плавно разгоняясь, взял курс на юго-запад, к еще не открытым землям.
Первой из них должен был стать остров Карпатос. В двадцать первом веке с севера к нему почти вплотную примыкал небольшой островок Сария, но Катя предполагала, что сейчас они составляют единое целое. А вот остров Арматия, расположенный чуть западнее, по ее прикидкам, и в палеолите должен оставаться отдельным островом, что нам и предстояло проверить.
До Карпатоса с Сарией было километров пятьдесят, как до Запятой, но путь грозил затянуться до второй половины дня, а то и до вечера. Просто потому, что мы плыли под парусами, без мотора — не тратить же бензин, коего всего три канистры, в самом начале экспедиции. А слабенький ветер с трудом разогнал «Катран» до пяти километров в час.
К полудню даже такой ветер вообще стих, и я решил плюнуть на экономию и завести мотор, чтобы не ночевать в море, да еще вблизи незнакомых островов. До Карпатоса должно было остаться километров двадцать, и мы бы, наверное, его уже увидели, будь палуба «Катрана» хоть немного повыше. Впрочем, облака, которые в ясную погоду обычно собираются в первую очередь над землей, виднелись и с нее.
Перед запуском мотора я связался по рации с Родосом и доложил Кате, что у нас все в порядке. Потом занял свое место на корме, завел «Хонду» и подобрал обороты так, чтобы спидометр показывал семь километров в час. По результатам измерений во время плаваний на Запятую и обратно это была самая экономичная скорость.
Берег показался на горизонте через час, а еще через два мы обогнули его крайнюю северную точку и повернули почти точно на юг с целью уточнить, чем сейчас является Сария — островом или полуостровом. Уже через сорок минут стало ясно, что Катя права. Вместо пролива я увидел не такую уж глубокую бухту, мимо которой мы проплыли не останавливаясь. Мне хотелось до вечера достичь острова Арматия и заночевать уже на нем. Однако это еще не повод морить экипаж голодом, да и самому не помешает перекусить, решил я и, закрепив румпель, гаркнул:
— Команда, обед!
Что делать при получении такого распоряжения, неандертальцы знали отлично. Упум нырнул в рубку-палатку и вытащил оттуда большой кусок вареного мяса, каравай, вчера вечером испеченный Ксенией, и полиэтиленовый пакет, который он передал мне. Сам же прошел на нос, к брату, который за это время достал нож — резать хлеб и мясо. Братья уже знали, что отгрызать по очереди от куска что хлеб, что мясо — это некультурно. Упум даже несколько раз пытался произнести такое красивое слово, но пока оно ему не давалось.
Я тоже достал из пакета бутерброды и компот в литровой бутылке из-под пепси и приступил к обеду.
Часа в три задул слабый северный ветер, и я, заглушив движок, велел ставить все паруса. Скорость немного упала, но, по моим расчетам, «Катран» все равно должен был достичь Арматии еще засветло.
Мы плыли вдоль западного берега Карпатоса часов до семи вечера. С виду этот остров напоминал наш Родос, только горы на нем были пониже, а леса пореже. А в семь часов увидели впереди не очень широкий, километра примерно три, пролив, а за ним — еще одну землю. Которая могла быть только островом Арматия.
Его мы обогнули с севера, и там, где береговая линия круто загибалась на юг, нашли небольшую бухточку с песчаным пляжем, где и причалили. Вытащили катамаран на пляж, после чего неандертальцы убежали на разведку, а я приступил к установке палатки для них, сам же я собирался спать в рубке «Катрана».
Угым с Упумом вернулись, когда уже темнело, и быстро отчитались о разведке. По их словам получалось, что никаких людей тут нет и не было. Ану-ану тоже. Зверей нет. Птицы есть, но довольно мелкие. Зато есть ящерицы.
На Родосе их не водилось, но на материке эти пресмыкающиеся встречались и слыли среди неандертальцев за деликатес. Поэтому тут, увидев шныряющее прямо под ногами гастрономическое изобилие, сыновья Апы не удержались и в темпе отловили трех. Тем более что ящерицы, как я понял, оказались очень крупными.
Ну это, конечно, смотря с кем сравнивать. Если с теми, что можно иногда увидеть под Москвой, то таки да, эти были просто гиганты. Но на фоне, скажем, даже небольшого крокодила или варана они совершенно не смотрелись. Так, примерно с крупных крыс размером. Кстати, самую большую попытались всучить мне, но я отказался, объяснив, что жертвую ее в пользу команды. Так как костер уже горел, то ящериц тут же насадили на прутики и принялись обжаривать, а я снова достал из пакета еще остававшиеся там бутерброды и компот и, без особой спешки жуя, смотрел, как солнце садится в море. Кажется, закат обещал нам хорошую погоду на завтра.

Следующим утром я проснулся от будильника, заверещавшего в половине пятого. Уже светало, но солнце еще не взошло. Неандертальцев даже будить не пришлось, они проснулись сами. Мы быстро сложили палатку, спихнули катамаран на воду и отчалили, взяв курс на запад. Позавтракать можно будет и в море, потому как я хотел успеть доплыть до Крита за один световой день. Плыть в темноте как-то не очень хотелось. Если судить по Катиной карте, то до цели нам оставалось километров шестьдесят.
Слабый северный ветер, под которым мы покинули Арматию, с восходом солнца усилился баллов до трех, благодаря чему уже часов в одиннадцать справа по курсу показалась земля. Но я не стал поворачивать к ней — ведь если Катя права, то скоро берег изогнется на север и мы в него упремся.
Так и получилось часа через три, за которые мы прошли порядка двадцати пяти километров. Пора было искать место для высадки. Причем подходить к поиску следовало со всем тщанием, так как Крит предполагалось исследовать более основательно, нежели Карпатос и Арматию.
Подходящее место нашлось быстро — расположенный метрах в ста от береговой линии низкий маленький островок. В длину он имел метров семьдесят, в ширину от силы десять и возвышался над уровнем моря всего на несколько метров. Нормальных деревьев на нем не росло, только кусты, да и то довольно редкие. Решив — это то, что надо, я обогнул островок и причалил к его противоположной стороне, с видом на Крит.
Как всегда, только оказавшись на твердой земле, неандертальцы первым делом сбросили надоевшие им за время плавания спасательные жилеты. Потом мы развели костер и слегка перекусили. Катамаран оставался в воде, сразу после обеда Апиных сыновей нужно было доставить на Крит для первичной разведки. И, естественно, забрать их назад по ее окончании.

Результат первого разведрейда выглядел примерно так:
— зверей нет;
— крупных птиц нет;
— ящериц нет;
— змеи есть, но довольно маленькие (Упум развел указательные пальцы сантиметров примерно на двадцать). Насколько они ядовитые, неандертальцы не проверяли;
— людей скорее всего нет;
— ану-ану, наверное, есть. А иначе куда бы все живое подевалось с такого большого острова? Но следов пока не видели.

Мы вытащили катамаран из воды и на всякий случай положили так, чтобы его не было видно с критского берега. Палатку для неандертальцев я поставил, имея в виду те же соображения. Костер мы разводить не стали, поужинали двумя банками тушенки и остатками предыдущих трапез. После чего я сел к рации и сообщил любимой результаты первого дня изучения Крита.
— Плохо, — констатировала она. — Если бы не кроманьонцы, то больше половины задач экспедиции можно было бы считать выполненными. А так… решать, конечно, тебе, но я бы не советовала уплывать, не разобравшись, населен ли Крит. И если да, то кем именно. Только умоляю — не рискуй зря! Пусть лучше ты вернешься домой на месяц позже, но живой и здоровый, чем наоборот.

На следующий день с утра зарядил дождь. Я по недомыслию решил было, что на сегодня разведка в лучшем случае будет серьезно ограничена, а то и отменена вовсе, но неандертальцы, только увидев, какая стоит погода, оживленно загомонили. Услышав более или менее знакомые слова «дождь, следы, хорошо», я сообразил, в чем тут дело. Промокнуть братцы-неандертальцы не боятся — действительно, они же всю жизнь мокли, и ничего. Зато на влажной земле остаются гораздо более заметные следы. В общем, сразу после легкого завтрака Апины сыновья умотали, причем Упум кроме здоровенного тесака захватил и свое ружье. Угым обходился дубиной, на утолщенном конце утыканной заостренными обрезками арматуры-десятки. Я остался на островке смотреть, не взлетит ли где красная ракета. Она будет означать, что моих неандертальцев пора спасать.
Вернулись они еще до обеда, причем запыхавшиеся, встрепанные и встревоженные.
— Ану-ану! — завопил Угым, как только они вылезли из прибрежных кустов.
Почти как тогда, на плоту, в нашу первую встречу. Но все-таки не совсем так. Тогда в его голосе не слышалось, а в позе не просматривалось ничего, кроме откровенной паники. Сейчас он тоже был испуган, но, несмотря на это, полон решимости крушить врагов своей устрашающего вида палицей, пока они не кончатся. Разумеется, неандертальцы и раньше знали, что кроманьонцы, как и они, смертны. Каждого из них в отдельности можно убить, но их племена непобедимы. Однако после разгрома, учиненного нами в проливе, миф о непобедимости ану-ану рассеялся на глазах, и теперь Апины сыновья, невзирая на испуг, были готовы рвать, метать и сокрушать.
А вот я — не готов, в силу чего команде было приказано занять места на палубе. Мы быстро переплыли на островок, и я попросил рассказать поподробнее, чего же такого страшного они увидели на Крите.
Примерно через сорок минут уханья, гымканья и моих переспросов картина более или менее прояснилась.
Никаких кроманьонцев мои разведчики не видели. Они нашли старое кострище, а неподалеку от него — свежие следы двух человек, уходящие на северо-запад, то есть вдоль берега.
— Какие следы? — спросил я и сразу понял, что задал слишком абстрактный вопрос. Пришлось добавить конкретики, постепенно разводя пальцы и вопрошая: — Такие? Такие? Или такие?
В общем, братья довольно быстро сошлись на том, что те следы, что побольше, были максимум тридцать девятого размера. А маленькие и до тридцать шестого недотягивали. То есть это были какие-то довольно мелкие кроманьонцы — те, которых я видел, подобной миниатюрностью не отличались.
Немного подумав, я решил на сегодня разведку закончить, посвятив остаток дня рыбалке, дабы не тратить консервы. А завтра утром продолжить движение вдоль берега. Ведь, в конце концов, задачу обойти Крит по кругу никто не отменял. Ближе к вечеру найти подходящее, то есть достаточно безопасное место для стоянки, а на следующий день продолжить пешую разведку. Если же безопасного места на берегу не найдется, ночевать на воде, бросив якорь.
Однако планы пришлось корректировать сразу после полудня. Мы обогнули мыс, закрывавший обзор вперед вдоль берега, и Упум закричал:
— Пыо!
А потом сам перевел на русский:
— Дым! Дыым! Дымм!
Я глянул туда, куда он тыкал лапой, вздохнул и полез в рубку за биноклем. Соревноваться в остроте зрения с неандертальцами было бесполезно. Вдаль они видели намного лучше нас. Зато у себя под носом, особенно ближе полуметра, несколько хуже. Ксения считала, что у них у всех врожденная дальнозоркость, и просила как-нибудь захватить из будущего очки. На вопрос «какие именно, очков много» она ответила, что попробует измерить необходимые параметры, но, похоже, у нее что-то не вышло. Или, скорее, просто забыла за множеством сиюминутных забот.
Так вот, я взял бинокль и действительно увидел дым. А по мере того, как мы огибали мыс, и все остальное. Это самое все остальное было небольшим поселком у самой воды.

Неандертальцы никогда не ставили свои шалаши так, чтобы их можно было увидеть издалека. У кроманьонцев мы видели только временные навесы из веток и листьев, но даже их они маскировали. А тут — на тебе! У самой воды, на совершенно открытом месте стояли четыре шатра, метрах в пятидесяти от берега еще один, побольше. Около него и горел костер.
Причем это были в какой-то мере более капитальные сооружения, чем у неандертальцев. Те строили свои шатры из прутьев и, если собирались оставаться на месте достаточно долго, обмазывали глиной. Здешние же оказались собраны не то чтобы из бревен, но уж как минимум из бревнышек. И ничем не обмазаны, только верхняя часть покрыта соломой.
Вокруг костра кучковались человек около десяти — совсем голых. Я присмотрелся. Про рост ничего сказать было нельзя, но что все довольно тощие, это бросалось в глаза сразу. Дети к тому же еще и с заметными животами. Кажется, такое бывает из-за отсутствия в рационе должного количества белков, припомнил я.
Аборигены Крита заметили нас, когда до берега оставалось всего метров двести. И столпились у кромки воды, возбужденно галдя. Угым сдавленно зарычал, показав весьма впечатляющие зубы. Да уж, если он кого укусит, мало не покажется. Хотя, конечно, поработать дубиной будет эффективнее.
Причем намного, прикинул я, когда наш катамаран ткнулся носами в песок. Ибо теперь можно было оценить средний рост встречающих, и он отнюдь не потрясал воображение. Примерно метр пятьдесят — метр пятьдесят пять, то есть почти все были ниже не только Упума, но и Угыма. И весом килограммов, наверное, по сорок. А я на этом фоне вообще смотрелся как каланча.
Когда мы сошли на берег, встречающие начали проявлять беспокойство, больно уж грозно выглядели мои неандертальцы. До местных, кажется, дошло, что стоит Угыму два-три раза махнуть своей палицей, и живых тут не останется.
Впрочем, моя команда тоже впала в некоторую растерянность. Ну как же, братья собрали все душевные силы, отринули впитанный с молоком матери страх, приготовились к битве не на жизнь, а на смерть, и что теперь? С кем тут биться-то?
Как всегда, когда ситуация выходила за рамки понимания, неандертальцы обратились ко мне. Я практически сразу понял, что они спрашивают. Мол, кто это? На людей совсем не похожи. На ану-ану тоже.
— Это не люди и не ану-ану, а просто дикари, — попытался я хоть как-то классифицировать новых знакомых.
— У-у, дык-ары, — с облегчением, что все наконец-то прояснилось, протянул Угым. И, положив палицу на песок, покровительственно похлопал по плечу ближайшего к нему аборигена, для ясности повторив: — Дык-ары!
Тот едва не свалился с ног, но все же удержался. Остальные, поняв, что могучие пришельцы, кажется, прямо сейчас их убивать передумали, радостно загомонили. Я же, решив, что общение с братьями по разуму пора переводить в еще более доброжелательное русло, полез в карман за конфетами.

Весь остаток дня мы провели в обществе аборигенов Крита. Кстати, конфеты понравились только детям, да и то не всем. Тушенка тоже не имела особого успеха, зато зеленый горошек почему-то пошел на ура. У нас с собой было три банки, взятые в основном из тех соображений, что места они занимают немного, а на Родосе все равно никому не нужны. Зачем, когда уже поспевает свежий горох? Однако критяне смолотили все до последней горошины и даже попытались вылизать банки. А потом в меру сил пробовали отвечать на наши вопросы, каковой процесс, хоть и был затруднен полнейшим незнанием языков друг друга, все-таки потихоньку пошел.
Мы узнали, что это не все племя, еще примерно столько живут вон там (нам показали на запад). Все в одном месте обитать не могут, им будет нечего есть. Более того, самый старший и самый высокий среди наших собеседников долго махал руками и что-то вякал, показывая, что на юге тоже должны быть какие-то люди. Однако остальные явно с ним согласны не были.
Самый главный вопрос — откуда они тут взялись — донести до аборигенов так и не удалось. В силу чего и ответа на него не появилось.
Питались аборигены чем-то, что можно было выкопать в лесу, — во всяком случае, именно это следовало из их жестов. Я решил, что это какие-то коренья, и заинтересовался — а вдруг это что-нибудь полезное? Но один парень из благодарности за горошек убежал в ближний лесок и через полчаса вернулся, гордо неся добычу. Ею оказался какой-то червяк наподобие опарыша, но здоровый — и в длину, и в толщину примерно с мой указательный палец. Естественно, что всякое желание дальше развивать затронутую тему у меня пропало.
Впрочем, и без расспросов было ясно, что питаются наши собеседники из рук вон плохо, поэтому в финале встречи мы подарили им топор, нож, несколько рыболовных крючков и моток лески. Причем, что интересно, они почти сразу поняли, зачем все это нужно.
Ночевали мы метрах в трехстах от деревни критян, обнеся вытащенный на берег катамаран и установленную рядом с ним палатку охранным периметром на пяти столбиках. Кроме того, каждый из нас в меру своих лингвистических способностей попытался объяснить островитянам, что подходить сюда нельзя. Не знаю, кто именно оказался самым красноречивым, но цель была достигнута — за ночь нас никто не побеспокоил.
Итак, размышлял я, Крит как место для перебазирования отпадает. Мало того что здесь живут аборигены, так еще и охотиться не на кого. Да и климат, как мне показалось по местной растительности, более засушливый, чем на Родосе, хотя острова находятся недалеко друг от друга. Приличный лес есть только в горах, так что с любым строительством тут сразу возникнут трудности. Наконец, до ближайшего материкового берега километров сто, поэтому и регулярные охотничьи экспедиции устраивать будет не так просто.
Кстати, и без помощи аборигенов можно было достаточно корректно предположить, откуда они тут взялись. Либо когда-то, пусть даже и сотни лет назад, выдалась настолько холодная зима, что значительная часть моря замерзла, и люди перебрались на Крит по льду, да так тут и остались. Либо рыбаки с материка были унесены сюда ветром. В таком случае болезненный вид островитян объяснялся не только хроническим недоеданием, но и вырождением в результате регулярного кровосмешения.
В общем, вывод был ясен — Крит нам неинтересен, и его аборигены не представляют никакой опасности. Скорее уж мы можем оказаться опасными для них.
Я связался с Катей и услышал:
— Хоть мы все по тебе и соскучились, но, наверное, стоит все же обогнуть Крит с юга, как планировалось, а только потом возвращаться.
— Да, конечно, — согласился я.

Утром мы двинулись дальше, а уже около одиннадцати увидели вторую деревню. Она весьма походила на первую, но была меньше — всего три хижины, а из народа удалось заметить только две возившиеся в какой-то куче фигурки. На проплывающий в полукилометре от берега катамаран они не обратили внимания, мы тоже не горели желанием с ними пообщаться, и к часу дня деревня исчезла за кормой. Сразу после этого береговая линия повернула на юго-восток, что означало — мы прошли середину острова.
На то, чтобы достигнуть его западной оконечности, потребовалось двое суток. Ничего заслуживающего внимания на берегу не встретилось, так что мы делали остановки только для ночевок. И вот наконец утром третьего дня Крит резко кончился. За выступающим далеко в море низким и узким полуостровом была только бесконечная водная гладь.
Плавание вдоль южного берега Крита оказалось совсем не таким, как вдоль северного. Во-первых, теперь остров затенял нам ветер и пришлось почти все время идти на моторе. Во-вторых, в отличие о противоположной стороны, где пристать к берегу можно было в общем-то где угодно, здесь скалистые берега почти везде отвесно обрывались в море и найти пригодное для высадки место было не так просто. Поэтому путь вдоль острова занял у нас пять дней.
На третий день мы, в четыре часа дня высадившись на берег в небольшой бухточке, обнаружили на берегу развалины еще одной деревни аборигенов. Если бы я до этого не видел, как она выглядит, то мог бы и не обратить внимания на то, что осталось от домов. Одно было ясно — люди здесь не живут очень давно, и, значит, население Крита скорее всего постоянно сокращается. Что ж, ничего особенно неожиданного в этом не было.
Утром шестого дня пути вдоль южного берега мы наконец-то дошли до восточного края Крита, и спешно поставленные паруса тут же наполнились ветром. Обратная дорога по знакомому пути через Арматию и Карпатос особых трудностей не представляла, и еще через три дня, вечером, «Катран» пристал к берегу острова Родос. Первая географическая экспедиция в новом мире благополучно завершилась.

Глава 23
Что день грядущий нам готовит?

Ясно, что за время нашего отсутствия в поселке должны были образоваться какие-то новости, и первую из них Катя мне сообщила сразу после того, как обняла и расцеловала, едва я успел соскочить на берег.
— Знаешь, а неустанные труды по внесению в генофонд наших соседей свежей струи увенчались успехом. Ына — ну вторая из тех девушек, которые удостоились Пашиного мужского внимания, — явно беременна.
Потом Катя внимательно осмотрела меня.
— Господи, похудел-то как всего за тринадцать дней, — вздохнула она. — Ну ничего, мы тебя быстро откормим. Вот прямо сейчас и начнем. Или, может быть, сначала покажем друг другу, как мы соскучились?
— Конечно, сначала покажем, и, наверное, не один раз. А разжиреть я еще успею, не беспокойся.
Вторая новость встретилась у самого порога нашего дома — я, засмотревшись на Катю, на эту самую новость чуть не наступил. Выглядела она как шевелящийся мохнатый клубок из ушей, лап и хвостов, из недр которого раздавался радостный писк. Присмотревшись, я разобрал, что это наши котята играют с какими-то тремя щенками. Причем щенки были заметно крупнее, хоть и сильно моложе, они и на ногах-то еще держались не очень уверенно. Впрочем, играть им это не мешало.
Я начал было соображать, откуда здесь взялись собаки и какой они породы, но любимая пояснила:
— Это волки. Во время последнего похода на наших опять напали эти звери. Их мать пришлось убить, а волчат охотники привезли на Родос.
— А они не сгрызут тут всех, когда вырастут? Ведь сказано же — сколько волка ни корми…
— Не думаю, волков уже неоднократно приручали в будущем, и они неплохо изображали из себя собак, только что не лаяли. Если же учесть, что мы с Апой все-таки великие матери, то беспокоиться, я считаю, вообще не о чем.
Наверное, Паше с Ксенией хотелось услышать из первых уст, что же происходило в экспедиции, но этим вечером им пришлось ограничиться рассказами Угыма и Упума. Мы с Катей были очень заняты и ненадолго прервали наше занятие только тогда, когда настало время покормить детей. Отвлекаться же на болтовню лично у меня никаких сил не было.

Утром в честь благополучного завершения экспедиции был дан торжественный завтрак, который, впрочем, отличался от обычного в основном моим выступлением.
— М-да, — покачала головой Ксения, — значит, Крит не подходит. Тогда, наверное, нам действительно ничего не остается, кроме как двигать в Америку.
Я не стал ничего говорить, просто кивнул. Вот интересно, когда Катя впервые высказала свою идею, в той или иной мере против были все. И даже я. Потом она нас не уговаривала, не агитировала, а просто ждала, когда мы сами поймем, что это наилучший вариант. И дождалась.
— В Америку так в Америку, — согласился Паша. — Но на одном катамаране водоизмещением десять тонн всех наших неандертальцев так далеко не перевезешь. На двух тоже. На трех, наверное, получится, но пассажиры будут сидеть друг на друге, как сельди в бочке. Может, сразу строить что-нибудь покрупнее?
— Думаешь, у вас с Вадиком получится? — довольно резонно усомнилась Катя. — По-моему, лучше сначала все-таки соорудить то, что вы уже спроектировали, испытать его, устранить недостатки, которые наверняка вылезут. Лишним такой кораблик не будет ни на Родосе, ни при переселении. А потом увеличить размеры процентов на сорок с минимальными изменениями в конструкции и начать одновременно строить два больших катамарана. Колумб ведь открыл Америку, плывя на трех кораблях, а мы чем хуже?
— Вот только в Америке же сейчас, кажется, огромное количество всякого страшного зверья. Львы там всякие саблезубые, здоровенные хищные медведи, мамонты… — Это уже внесла свою лепту в обсуждение Ксения.
— Мамонты людей не едят, — возразила Катя. — И, кстати, нас никто не заставляет высаживаться сразу на материк. Вряд ли на каком-нибудь карибском острове сейчас такое уж изобилие гигантских хищников. Скорее всего окажется как на Родосе, то есть практически никого. А со временем можно будет начать потихоньку колонизировать материк. Ксюш, ты же на курорт хотела? Ну так будет он тебе на какой-нибудь Ямайке. Может, там даже пальмы растут, несмотря на то что климат сейчас прохладнее, чем в будущем.

После того как мы почти все съели и почти все обсудили, Ксения объявила:
— Ну а теперь для нашего отважного мореплавателя будет сюрприз.
И, высунувшись в окно, крикнула:
— Концерт!
— Я сейчас спою, — шепнула любимая. — Ты ведь толком меня еще не слышал? Заодно и синтезатор оценишь, ты ухитрился купить очень неплохой инструмент.
Тем временем уже почти все племя собралось у дома. Неандертальцы чинно сели полукругом, время от времени спрашивая друг у друга что-то вроде:
— Псыс?
— Ух, псыс.
— Псыс!
Слово для меня было незнакомое, хотя язык наших гостей я знал уже сравнительно неплохо. Лучше меня их понимала только Катя.
— Это в их транскрипции название песни «О чем поет ночная птица». Она им почему-то очень нравится, и я всегда пою ее первой — для них. А сейчас спою, само собой, и для тебя тоже.
Нет, я, конечно, знал, что синтезатор в умелых руках может многое, но все же был удивлен тем, как сильно он заиграл в руках любимой. Но вот ее пение меня не удивило, а просто потрясло, хоть я и слышал его раньше. Сама по себе очень неплохая песня вдруг зазвучала в ее исполнении совершенно волшебно — по-моему, куда лучше, чем у Никольского. Ну ладно — я, предположим, в данном случае никак не могу считаться непредвзятым ценителем. Но даже Ксения, которой, насколько я в курсе, было глубоко плевать на всю музыку от Вивальди и аж до Киркорова, и то заслушалась! А про неандертальцев и говорить нечего. Они сидели с полуоткрытыми ртами и, если я правильно понимал выражение их лиц, мысленно парили в горних высях.

Увы, но этот праздник, как, впрочем, и большинство из них, быстро кончился. И начались трудовые будни, причем начались они правильно. Если кому интересно — это как? — объясню свою позицию.
Итак, если вам предстоит начать какое-то важное дело, на которое потребуется много сил и еще больше времени, практически никогда не следует начинать его сразу. Исключение — это когда сделать все нужно было еще позавчера, причем позарез. Но все равно имейте в виду, что такое авральное начинание очень даже может не увенчаться полным успехом.
Однако если время еще хоть сколько-нибудь терпит, то действовать нужно без фанатизма. Первым делом обдумать саму идею — действительно ли она достойна воплощения в жизнь или ну ее в зад? Потом — способы реализации на предмет выбора наименее трудоемких. И в самую последнюю очередь прикинуть раскладки по времени. Все проделано? Замечательно, теперь можно начинать обсуждать предстоящую работу с коллегами. Если все предполагается сделать одному, то с женой. Нет жены — можно с кошкой. Да хоть с самим собой, но обсудить размер грядущего бедствия обязательно нужно.
Потом следует ненадолго отвлечься на что-нибудь не столь важное, но тоже нужное. И, закончив его, снова пройтись по всем вышеперечисленным пунктам, но теперь быстро, за один-два вечера. Готово? Ура, можно начинать работать!
Именно с таким настроением вы, которому до икоты надоело все это глубокомыслие и словоблудие, наконец-то займетесь делом. Вот мы с Павлом и занялись именно им, то есть приступили к постройке межконтинентального катамарана водоизмещением аж в целых десять тонн. Уточняю — нормальным водоизмещением, полное будет почти в два раза больше. И первым следствием начала работ стали мои практически регулярные рейсы на Запятую и обратно, благо погода позволяла.
Нижние секции мы собрали без особых затруднений — просто потому, что обшивка досками велась в один слой, и щели между ними считались допустимыми, все равно их заполнит расширяющаяся при застывании монтажная пена. Чтобы ей было куда расширяться помимо щелей, слои пены мы решили чередовать со слоями пенопласта. Итого получилось три рейса, за которые на Родос были доставлены сто баллонов, полтора кубометра пенопластовых листов и сто квадратных метров ткани «оксфорд», из которой Катя при посильной помощи Ксении собиралась шить паруса. Это, конечно, не дакрон, но и не льняная парусина, которая тем не менее несколько сотен лет прекрасно служила морякам.
Затем пришлось сплавать за еще одной швейной машиной и вторым бензогенератором, после чего наконец-то получилось вплотную заняться столярными работами.
Изготовление нижних секций продолжалось до конца июля, и только потом мы смогли приступить к верхним.
— Отставание от плана восемь дней, — вздохнул Павел, размечая места для установки шпангоутов.
— Ничего, сначала вообще на десять дней опаздывали, и ничего. Да и потом, куда нам спешить? Сколь быстро бы мы корабль ни построили, раньше следующего мая спускать его на воду бессмысленно. А к такому сроку мы успеем и с отставанием в два месяца.
— Ага, и будем при этом работать зимой, — проворчал Паша. — В феврале, когда самые снегопады.
— Ну так решили уже, тенты натянем, — отмахнулся я. Сама по себе тема беседы меня не очень интересовала, как, впрочем, и Павла тоже. Просто он относился к тем людям, которые не могут работать молча. А вот я — могу, особенно когда работаю руками и мне есть что обдумать. Однако сейчас особых поводов для усиленных раздумий не наблюдалось и периодические сентенции напарника мне не мешали.

Следующий поход сначала на Запятую, а потом в Москву состоялся в начале августа. К тому времени выяснилось, что и шурупов, и эпоксидной смолы нам, пожалуй, для завершения строительства не хватит. А когда я сообщил об этом Кате, она посоветовала:
— Вези всего, в том числе и ткани для парусов, столько, чтобы с запасом хватило и на два больших корабля. Ведь мы теперь уже можем довольно точно прикинуть, сколько всего понадобится.
— Так это будет не один заход, не два и даже не три, — хмыкнул я.
— Согласна, но запастись необходимым лучше все-таки побыстрее. А самым необходимым, по-моему, сейчас являются материалы для кораблей. Без всего остального в крайнем случае можно будет и обойтись.
Вообще-то я давно знал, что у моей ненаглядной очень развита интуиция и что она безошибочная, но все-таки опять немного удивился, получив очередное подтверждение. В этот раз кольцо при переносе вело себя не совсем так, как обычно. Во-первых, перед броском в будущее оно перестало спрашивать подтверждение — типа, а ты уверен, что тебе надо именно туда? А во-вторых, теперь оно восстанавливало работоспособность за полчаса, причем без всяких к тому усилий с моей стороны. Да и сам переход назад в плейстоцен получался легче, чем обычно. Жаль, что грузоподъемности не прибавилось, мысленно посетовал я, перетаскивая очередную партию груза с полянки на берег бухточки. Блин, вот ведь философ-то, мысленно ругнулся на себя я. Чуть не уронил коробку с очками для неандертальцев. Ксения наконец-то выяснила, какие именно им надо. По ее словам выходило, что у всех взрослых дальнозоркость примерно плюс два, и даже у детей она тоже есть, просто меньше. Наша докторша тут же во всеуслышание объявила, что нашла причину медленного развития неандертальцев, и вручила мне бумагу с заказом.

Вот так — вроде бы ничего могущего вызвать тревогу не наблюдалось, но ведь Катя явно что-то чувствовала, иначе не стала бы говорить. Наверное, это еще не все изменения в работе кольца, какие-то должны проявиться чуть позже. Или любимая предчувствует что-то еще?

Отступление пятое
Во время описываемых событий, но немного в стороне от них

Апа, великая мать племени, в одиночестве сидела на берегу моря и любовалась закатом. В отличие от большинства своих соплеменников она сознавала, что это красиво, но до недавнего времени выразить свои чувства не могла из-за отсутствия в языке людей подходящего слова. Однако теперь это было почти в ее силах, ибо в языке хоаанов подходящее слово имелось, и осталось только научиться его хоть как-то произносить. Жалко, что у хоаанов нет какой-нибудь штуки для рта, чтобы он мог лучше издавать звуки их языка. Вроде тех кружочков с крючочками, при помощи которых можно удивительно ясно видеть мелкие близкие предметы.
Великая мать скосила глаза вниз, где на ее могучей груди почти потерялись в густой шерсти висящие на шнурке очки. Хорошо хоть, что это не очень сложное слово, она научилась говорить его почти сразу. Осс-хы — чего же тут трудного? Пусть это звучит не совсем так, как говорят хоааны, но все равно похоже. А вообще очки — это очень хорошо. Теперь Апа могла видеть не только большую красоту закатов, рассвета, моря и леса, но маленькую. Травинок, цветов, насекомых — надо только надеть на нос эту вещь и завести крючки за уши. А хромой Фын, который лучше всех делает каменные наконечники, надев очки, начал работать просто бесподобно, даже хоааны восхищались тем, что стало выходить из его рук. Хотя сами они умели намного больше. Вот только почему-то их умения им не очень помогли — великая мать считала, что на маленьком островке, куда их привезли после спасения от участи утопленников, хоааны оказались потому, что от кого-то бежали. Сначала Апа волновалась — если уж эти кого-то опасаются, то что делать им, людям? Но потом перестала, ибо хоааны не проявляли никакого беспокойства, а это означало, что им удалось оторваться от погони. Или ее вовсе не было, если беглецы смогли в самом начале пути хорошо запутать следы. А вот у людей это не получилось…
Племя Апы кочевало туда, куда указывают полуденные тени. Да, зима там заметно длиннее, и лето довольно прохладное, но дичь есть, и ану-ану туда не пойдут, они не любят холодов, а люди к ним привычные. Однако их перехватили еще в теплых краях и погнали к берегу, где племя наверняка и погибло бы, не вмешайся хоааны. Теперь люди жили на острове в сравнительной безопасности, но великая мать уже знала, что скоро им предстоит дальний путь. И не туда, куда указывают тени, ибо хотя сейчас там ану-ану и нет, довольно скоро они обязательно появятся. А в сторону заката, за огромное море, где тоже есть земли, богатые съедобными растениями и дичью, но лишенные ану-ану. И пока враги людей не научатся строить корабли, а это случится очень нескоро, им туда не попасть. Да, корабль — это тоже очень трудное слово. У нее, великой матери, получается только «хо-ап». У ее сына, Угыма, выходит лучше, но ненамного. Все равно не так, как у хоаанов. Наверное, только внуки ныне живущих научатся говорить так правильно, как это делают могущественные друзья людей. А пока надо по мере сил помогать хоаанам строить их корабль. Апа уже убедилась, что любая помощь принесет пользу племени, даже если поначалу и непонятно, как именно. Вот, например, позапрошлым летом люди не понимали, зачем надо рыскать по лесу и искать, где растут молодые дубы и лиственницы, а сейчас из них построен большой плот, который возит охотников на материк и обратно. Остатки же дерева пошли на приклады великолепных ружей, с которыми охотникам племени теперь не страшны никакие звери.
Когда племя только начинало свой так и не закончившийся путь в холодные края, Апа была уверена, что до конца пути она точно не доживет. Все-таки ей уже много лет — больше, чем пальцев на руках и ногах у двух человек. Великая мать сомневалась даже в том, что доживут ее сыновья. Зато теперь у нее появилась надежда увидеть далекие, теплые и свободные от ану-ану земли. И, если совсем повезет, внуков, которые родятся уже там. А пока надо по мере сил помогать величайшей матери хоаанов познавать природу и себя.
Апа вздохнула, эта женщина была для нее тайной. Иногда великой матери казалось, что это совсем молодая девушка, даже моложе ее младшего сына, но уже на следующий день Апа считала, что ее таинственная знакомая дольше живет на свете, чем она сама и ее давно умершая мать, вместе взятые. Впрочем, чему тут удивляться? У хоаанов тайн больше, чем листьев на дереве, но главное несомненно: они хорошие. И они искренне хотят помочь племени выжить.

Глава 24
Краткий курс начинающего интригана и махинатора

Я в общем-то умею неплохо прогнозировать сроки выполнения работ, в которых участвую лично. Делается это так. Сначала оценивается общий объем, потом разбивка на этапы, затем примерно прикидываются возможные трудности на каждом из них. В результате вырисовывается предварительный срок, который нужно сразу увеличить на треть. Получившийся результат и будет временем, потребным для завершения работы.
Правда, должен предостеречь возможных последователей. Та самая треть — это эмпирическое число, выведенное мной специально для меня. У остальных оно может отличаться, причем иногда аж в разы. Кроме того, под непредвиденными трудностями подразумеваются более или менее представимые. Но не форс-мажорные. Если, например, во время выполнения работы в Москве вспыхнет эпидемия холеры, то все сроки полетят к чертям. Или вот со мной один раз случилось нечто не менее масштабное.
В институте под конец лета вдруг непонятно откуда всплыла тема, которую обязательно нужно было закрыть в текущем квартале. Иначе мало того, что мог слететь со своего места директор, в то время и без того там не очень прочно сидевший, — это как раз хрен с ним, вряд ли хоть кто-нибудь сильно расстроился бы. Но тогда и премия накрывалась медным тазом, что было куда серьезнее.
Так вот, мы с ребятами обсудили сроки, потом я к своей цифре добавил тридцать три процента, и все спокойно принялись за работу, потому как даже по моим расчетам получалось, что у нас две недели запаса. Однако вот тут-то и вылез упомянутый форс-мажор. Директор, который, судя по его действиям, уже плохо соображал от страха, вызвал из отпуска нашего завотделом. В результате началось такое, что работу удалось не сдать, а всего лишь спихнуть — понимающие люди наверняка в курсе, что это разные методики. Да и то чудом и буквально в последние секунды.
Однако в палеолите никаких форс-мажоров не случилось, и сборка нового корабля была закончена в середине декабря. После Нового года предполагалось заняться внутренней отделкой жилого помещения, совмещенного с рубкой управления, а весной, как только позволит погода, быстро установить мачту, навесить уже сшитые паруса и спустить катамаран на воду. Правда, тут еще оставалась одна небольшая трудность чисто нравственного порядка.

Все наши предыдущие суда спускались на воду очень просто — их туда относили на руках. Однако новый катамаран был для этого слишком тяжел, в силу чего для его спуска предполагалось проложить деревянные салазки. Но оставался открытым вопрос — а чем их смазывать? Без смазки корабль по ним пойдет не лучше, чем просто по земле.
Я предлагал привезти из будущего достаточное количество солидола, а Павел считал, что нужно сходить на северо-восточную оконечность Родоса, где на берег часто выбирались звери, которых он считал морскими котиками, а я — морскими львами. В общем, какие-то тюлени, то есть ластоногие зверюги метра по полтора-два длиной, без ушей, но с усами. И очень жирные. Как-то раз наши дозорные, обходя побережье, на всякий случай перед возвращением в поселок добыли одного — и как им только было не лень тащить такую тушу? В результате мне довелось попробовать тюленьего мяса. Или оно было моржовое? В общем, не важно, и так и так далеко не деликатес. Есть, конечно, можно, но только с очень большой голодухи. А ведь для вытапливания потребного количества жира нужен будет не один морской котик (или лев, хрен редьки не слаще). И что же теперь, как минимум неделю, а то и две давиться этой дрянью? Ведь пока есть хоть какое-то мясо, неандертальцы на новую охоту не пойдут, это противоречит их жизненным ценностям.
Вот, значит, обдумав все эти перспективы, я остро прочувствовал настоятельную необходимость всемерного сохранения морской фауны и поделился ею с друзьями. Катя меня поддержала, ей тоже мясо того ластоногого совершенно не понравилось. Ксения воздержалась — видимо, вспомнила, какой тогда был геморрой с готовкой, и Павел остался в меньшинстве, в результате чего в моем списке крайне необходимых вещей появился еще один пункт. И вообще этот список разросся до приличных размеров, ибо четвертая зима в палеолите выдалась довольно теплой, почти бесснежной, но зато очень ветреной, отчего ни одного заплыва на Запятую с последующим посещением Москвы зимой не состоялось. Впрочем, нам было не привыкать, а «Мамонт» продемонстрировал, что он может пересекать пролив и в довольно-таки мерзкую погоду.
Волки то ли кончились, то ли куда-то ушли, кроманьонцы тоже не показывались — в общем, это была хорошая, спокойная зима, несмотря на погоду. Практически готовый большой катамаран стоял под навесом — собственно, только для того, чтобы он там поместился, мы пока не устанавливали мачту. Кораблик, с моей точки зрения, получился довольно красивый. Теперь его оставалось покрасить — чего мы не хотели делать, пока в любой момент может пойти дождь со снегом, — и можно будет куда-нибудь плыть. Подвесной мотор для него я привез еще осенью — точно такой же пятнадцатисильный «Зонгшен», что стоял на «Барсуке». Даже название для корабля мы уже согласовали. Так как у нас сама собой образовалась традиция брать названия из животного мира, то после спуска на воду новому катамарану предстояло стать «Дельфином».

Однако катамаран катамараном, а меня ничуть не меньше его интересовали мои дети. Они уже не спали все время, когда не ели, как сразу после появления на свет, а бодро ползали по дому, периодически пытаясь встать. Я уже почти научился отличать Машу от Макса в одетом виде, но все же иногда путался, пока Катя их не постригла. Причем Машу совсем чуть-чуть, а Макса довольно коротко, и теперь запутаться в детях стало невозможно.
Когда выпадал снег, мы выводили их погулять на улицу. А вот неандерталенок, который был всего на три месяца старше, уже бодро ползал по всему поселку, не обращая внимания, снег под ним или мокрая пожухлая трава. Ксения, увидев такие дела, тут же разохалась — мол, как бы ребенок не простудился! Катя заметила, что до него все неандертальцы аж полмиллиона лет подряд так в детстве ползали, и ничего, но потом все-таки сшила ему комбинезончик. Поглазеть на этакое чудо моментально сбежалось все племя, и малыш поначалу ужасно смущался. Но потихоньку привык, освоился, осознал преимущество ползания в одетом виде и теперь иногда забирался в такие грязи, к которым и близко не подползал, будучи голым. Да и вообще он стал больше времени проводить на улице, а не в шатре, как раньше.

Когда работы с катамараном в основном закончились, я выбрал время и снял все размеры с крыла нашего дельтаплана. Потому как использовался он исключительно для разведки, а мы все-таки явились в палеолит из двадцать первого века, где для подобных целей давно применяются беспилотники. Вот я и хотел соорудить уменьшенную копию нашего воздушного лайнера, а в первый же заход в Москву купить для него авиамодельный моторчик и аппаратуру радиоуправления с FPV, то есть, если по-русски, «от первого лица». Она позволит в реальном времени видеть то, что попадет в поле зрения видеокамеры. Правда, я сильно подозревал, что все наличествующие в продаже варианты будут иметь небольшую дальность, но уж приделать усилители к передатчикам управления и видеокамеры у меня как-нибудь получится, я все же электронщик, причем далеко не самый плохой.

Но вот наконец зима подошла к концу, и где-то в середине марта было решено, что можно попробовать сплавать на Запятую. На «Катране», ибо предполагалось переместить довольно значительные грузы, и с братцами-неандертальцами в качестве команды, на чем настоял я. Все-таки в марте море еще не настолько спокойно, а погода непредсказуема, чтобы брать в плавание Катю.
В двадцать первом веке я первым делом прочитал памятку самому себе, оставленную в предыдущий заход, и убедился, что почти ничего не забыл за зиму. После чего выпил чаю и сел за ноутбук — немного посмотреть новости перед сном. В этот заход получилось удачно в том смысле, что и на Запятой, и в Москве был вечер, и, значит, мне не придется маяться с резким сбоем суточного ритма.

Едва я явился на работу, меня вызвал шеф и, старательно напялив на лицо соболезнующее выражение, объявил, что в институте началось сокращение и я под него попадаю.
— Замечательно! — совершенно искренне возрадовался я. — Давно хотел податься во фрилансеры, да все как-то рука не поднималась написать заявление. Большое вам человеческое спасибо, Михаил Кириллович, за помощь в трудную минуту.
Ох ты господи, подумалось мне при взгляде на ошарашенную физиономию шефа, ну нельзя же настолько не владеть собственным лицом, дорогой завотделом! На нем же крупными буквами написано, что планировали-то вы совсем не такое течение разговора. Ведь в отделе на восьмерых инженеров-разработчиков приходится всего трое тех, кто способен действительно что-то разработать, а не тупо передирать схемы из Интернета, если их удастся найти. Причем среди этих трех я уж как минимум не последний, вы это прекрасно знаете. И что после вводных слов о сокращении должен был последовать пассаж о том, какой я ценный работник и насколько ему, шефу, больно со мной расставаться. И что он приложит все силы, дабы не допустить моего сокращения, но я должен буду ему помочь. Например, подписать бумагу, что не возражаю против уменьшения должностного оклада. Ага, ведь если не уменьшать оклады подчиненным, то подобную бумагу по результатам беседы в дирекции придется подписывать самому шефу, что, согласитесь, совершенно неприемлемо. А тут вдруг такой облом. Ладно, с фондом зарплаты вроде все утрясается, но работать-то кто будет? Ведь за результаты, а точнее их отсутствие, могут вдруг спросить и с него, времена-то нынче пошли тяжелые.
Однако имелся еще один вопрос, и я не замедлил его прояснить:
— Надеюсь, что с выплатой положенных мне по сокращению двух окладов никаких проволочек не будет, а то ведь сдавать дела можно по-разному. Или по-настоящему, или на отвяжись.
Что такое последний вариант, начальник знал, как и то, чем он чреват. А именно — я без всяких пояснений свалю ему на электронную почту схемы того, что находится в моей разработке. Тому, кому потом поручат это дело, будет проще плюнуть на все мои изыскания и начать все сначала.
— А про обходной вы подумали? — попытался проявить характер начальник.
— Разумеется, подумал. И даже почитал трудовое законодательство, где черным по белому написано, что выплата пособия по сокращению и обходной лист не связаны вообще никак. Впрочем, если вы по своей инициативе захотите их связать, буду вам только благодарен. Давно, знаете ли, хотел научиться кляузничать, да все как-то руки не доходили. А теперь, значит, смогу в оставшиеся мне два месяца на работе написать жалобы во все инстанции, куда только можно. Пожалуй, даже и не по одному разу.
— Эх, Вадим, а ведь я в вас так верил, — вздохнул шеф, а на его физиономии явственно читалось — надо же, каков подлец, и как это я его раньше не раскусил?
— Я в вас тоже когда-то верил, Михаил Кириллович. Правда, это было очень давно, — покачал головой я и подумал, что, наверное, научился понимать невысказанное благодаря Кате. До встречи с ней это у меня столь отчетливо не получалось.

Домой я пошел пешком, благо идти было минут сорок пять нормальным шагом. В Москве, как и в палеолите, был конец марта, и погода стояла похожая — солнечная и теплая. Впрочем, в семь вечера солнце уже село, но я все равно с удовольствием прогулялся. И с некоторым удивлением поймал себя на мысли, что, кажется, без особого сожаления прощаюсь со всем этим миром. Сегодня оборвалась одна из немногих нитей, все еще связывающих меня с ним. Друзей у меня, можно считать, нет, близких родственников тоже, долги отсутствуют…
Тут я остановился и аж слегка застонал, пораженный внезапно посетившим меня озарением. Господи, и в кого только я уродился таким идиотом? Такая простая, абсолютно естественная и логичная мысль пришла мне в голову чисто случайно и заметно позже, чем требовалось. Ведь казалось бы, что может быть проще, чем пойти в любой банк и взять кредит? Отдавать-то его один хрен не придется! Этим займутся мои внезапно нашедшиеся наследники, когда государство наконец-то спохватится и официально объявит меня без вести пропавшим. Если, конечно, они соберутся вступать в права наследования. А если нет, то и тем более. Блин, и ради чего я, дебил, рисковал здоровьем любимой, притаскивая ее сюда, когда те же самые деньги мог получить и сам при минимальных затратах времени? Ох, как, оказывается, невыгодно в двадцать первом веке быть в глубине души порядочным человеком, хорошо хоть в палеолите все не так. Теперь же еще не факт, что, взяв тот самый кредит, я успею его истратить. Хотя, конечно, это еще не повод его не брать. В конце концов, красивые бумажки с видами Ярославля и Хабаровска пригодятся и в доисторические времена. Пусть, например, ими дети играют. Или котята с волчатами.

Через день, когда была собрана первая партия груза для отправки в прошлое, я в два захода переправил ее на Запятую. И понял, что не зря чувствовал что-то этакое. Моя (или кольца?) грузоподъемность начала падать. В первый заход я смог взять с собой только сто шестьдесят пять кило, а во второй и вообще всего сто шестьдесят. И это при том, что сравнительно недавно без особого напряжения перекидывал сто семьдесят! Да, похоже, возможность путешествий меж временами начала потихоньку сворачиваться. Впрочем, все необходимое для постройки кораблей у нас уже есть, а остальное, как правильно заметила Катя, всего лишь желательно, но без него вполне можно и обойтись.

Глава 25
Людей и кораблей становится больше

Как известно, главным критерием правильности теоретических изысканий является практика. И уже третьей весной в новом мире стало заметно, что те теории, которые выбрала Катя для объяснения закономерностей перехода от кочевого образа жизни к оседлому и обратно, вполне соответствуют сложившейся практике и, значит, скорее всего правильны.
Когда племя с нашей помощью только-только перебралось на Родос, я обратил внимание, что у неандертальцев, прямо как в телевизоре советских времен, совсем нет секса. Ну то есть вообще. Поначалу я предположил, что действует какое-то табу, но Катя объяснила:
— По-моему, у них вообще нет никаких табу, то есть необъяснимых запретов, и уж тем более такого. Это просто стресс. Мужиков, во-первых, мало, примерно треть от общего числа. А во-вторых, они перепуганы до полной импотенции. Не волнуйся, скоро придут в себя и начнут.
Ну я бы не сказал, что это произошло так уж скоро, но, как только закончилась их первая зима на острове, они действительно начали. Причем довольно своеобразно.
Старт сезону любви дала Апа. Она около часа бродила в окрестностях поселка, задумчиво слюнявя указательный палец левой руки и шевеля ушами, пока не остановила свой выбор на небольшом островке кустов посреди поляны метрах в ста от крайнего в сторону леса шалаша. По ее зову туда сбежалось все племя и за полчаса сначала выдрало в центре кустарника все там растущее, а потом еще и утоптало почву. Апа объяснила, а Катя перевела, что это очень хорошее место, и теперь остается только не жалеть сил, чтобы у племени появилось много здоровых, умных и красивых детей. Катя, проникшись красноречием своей новой подруги, пожертвовала на демографические нужды ковер, который до этого лежал на полу в нашем доме. Впрочем, я быстро принес из ее московской квартиры новый, еще лучше этого. А кусты стали пользоваться все возрастающей популярностью, вплоть до того, что иногда перед ними собиралась небольшая очередь из пар.
Правда, результаты столь бурной деятельности сказались не сразу — первый малыш родился только почти через два года. Это был тот самый молочный брат Маши и Макса. Кстати, когда Катя спросила, как его зовут, Апа удивилась. Мол, какое может быть имя у еще ничем себя не проявившей мелкоты? Когда подрастет, покажет, на что он способен, тогда и имя можно будет подобрать. Вот как, например, ей, Апе, подобрали. Ее имя можно было перевести как «ненаглядная» или «красавица». А что, все правильно, среди моих знакомых в Москве есть один, которому нравится именно такой тип женщин. Чтоб, значит, зад можно было обхватить только вдвоем, да и то с трудом, на пределе длины рук.
Однако Катя возразила, что такой мелочи скоро станет много и ее все равно придется как-то различать. Ну не присваивать же малышам номера! Если же данное в детстве имя окажется неподходящим, когда ребенок подрастет, его недолго будет и переименовать.
В общем, первого на новом месте ребенка нарекли сначала Борькой, но это имя оказалось для большинства неандертальцев совершенно непроизносимым. Тогда мы его слегка подкорректировали в Бориса, и в таком виде имя прижилось, слово «Боыс» могли произнести все.
Ну а за первой ласточкой потянулись остальные, и к исходу третьей весны на Родосе или четвертой в этом мире в нашем поселке уже вовсю пищали семь малышей, не считая Макса с Машей, и еще четверо были на подходе.
Из тех, что уже родились, наибольший интерес вызвала дочь Ыны, неандерталки, которую Паша уже по-родственному именовал Инночкой. Имя ей нравилось, хотя произнести его не могла не только она, но и вообще никто из племени. Разумеется, основной причиной интереса являлось то, что малышка была первым ребенком, рожденным неандерталкой от человека кроманьонского типа, то есть Павла, хоть Ксения в сердцах иногда и обзывала его питекантропом.
Честно говоря, мне казалось, что это самый что ни на есть банальный человеческий ребенок. Да и вообще дети неандертальцев выглядели как обычные малыши. Некоторые уже с рождения были покрыты каким-то пухом, но, во-первых, не все. И, во-вторых, он все равно потом сходил, а шерсть на его месте начинала по-настоящему отрастать только годам к двум. Ножки короткие и кривоватые? Так они у всех детей такие, что в палеолите, что в двадцать первом веке.
Ксения попыталась измерить пропорции черепа у новорожденной, но быстро констатировала, что пока ничего сказать нельзя, больно уж он у маленьких детей пластичный. В силу чего вопрос, на кого больше похожа девочка, которой уже дали имя Соня, по-неандертальски Сона, ибо она спала, кажется, даже больше, чем Макс с Машей в ее возрасте, остался открытым. Вырастет, тогда и посмотрим.

В общем, все происходило строго по теории. Как только племя перестало кочевать и перешло к оседлому образу жизни, в нем резко повысилась рождаемость. А вот второго следствия — измельчания населения и ухудшения его здоровья — еще не наблюдалось. Во-первых, для этого требуется гораздо больше времени. А во-вторых, большая часть продовольствия по-прежнему добывалась охотой, а сельское хозяйство пока заменило только собирательство и не отнимало много сил и времени. Впрочем, было видно, что это не очень надолго. Дичь на острове уже почти кончилась, да и на материке ее становилось добывать все труднее, иногда охотничьи экспедиции продолжались дней по семь-восемь. Но, впрочем, на те два года, что мы еще собирались оставаться на Родосе, дичи вроде должно было хватить, а уж рыбу в прибрежных водах можно ловить десятилетиями, да и то не факт, что получится заметно уменьшить ее количество.
Неожиданно выяснилось, что маленький разведывательный дельтаплан-дрон, радиус управления которым после моих доработок аппаратуры достиг примерно десяти километров, пригоден не только для наблюдений за берегом материка на предмет обнаружения кроманьонцев, но и для поиска дичи. Так как он был небольшой и почти не шумел, то его не очень пугались даже зайцы, не говоря уж о ком-либо более крупном. То есть как только начала немного сокращаться доступная кормовая база, мы тут же нашли способ слегка ее расширить.

К началу мая наш первый полностью сделанный своими руками корабль был готов, включая установленную мачту с парусами. Спуск на воду не составил никаких трудностей — наверное, при таком количестве готовых помочь неандертальцев он прекрасно получился бы и без солидола, и без деревянных желобов до самой воды. Но лишним это тоже не было, ведь мы собирались строить еще два заметно более крупных катамарана.
Вообще-то хоть я сам планировал сроки начала и окончания всех этапов постройки «Дельфина», но в глубине души мне не верилось, что мы сможем построить его так быстро — меньше чем за год. Однако неандертальцы оказали нам большую помощь, вдвоем с Павлом мы бы наверняка возились существенно дольше. Никаких хоть сколько-нибудь сложных работ мы нашим соседям не поручали, но неподалеку от места постройки постоянно находились как минимум трое, всегда готовые что-нибудь принести, поднять и подержать, а это заметно ускоряло процесс. Упум даже научился не только заворачивать шурупы (правда, пока только в предварительно надсверленные места), но и по виду отличать их от гвоздей.
Так вот, десятого мая мы спихнули «Дельфин» на воду, и он поплыл, для начала вдоль берега. Команда состояла из меня, Кати и братцев-неандертальцев.
Первое впечатление было приятным — слабый ветерок, при котором «Катран» ни за что бы не развил больше семи километров в час, позволил «Дельфину» разогнаться до одиннадцати. Зато второе — не очень: при обоих рулях, выставленных строго прямо, катамаран тянуло немного влево. Для поддержания прямолинейного движения рули нужно было отклонять вправо, но совсем немного, так что я счел подобное допустимым. Правда, для подъема парусов, особенно грота, требовались уже куда большие усилия, чем на «Катране», но они не были чрезмерными даже для меня, не говоря уж о неандертальцах.
— Нормальный получился кораблик, — поделилась впечатлениями Катя, когда мы после первого плавания, продолжавшегося час с минутами, вернулись в бухту и подвели «Дельфин» к заранее построенному еще в апреле причалу. Все-таки этот катамаран был слишком тяжел для того, чтобы после каждого заплыва вытаскивать его на берег.
— Очень даже у вас неплохо вышло, — продолжила Катя, когда мы сошли на берег, — только у рубки внутри вид какой-то совсем неуютный. Но ничего, я попробую с этим что-то сделать.

До конца мая мы испытывали наш новый корабль каждый день. Кате очень понравилась работа автопилота, то есть углепластиковой штуковины длиной полметра, с дисплеем и кнопками. Из ее торца мог выдвигаться шток, который следовало прикрепить к румпелю, а саму штуковину за специальные петли — к палубе. Двигая этим самым штоком, автопилот был способен выдерживать курс по встроенному магнитному компасу или относительно кажущегося направления ветра. Причем и то и другое у него получалось очень неплохо — пожалуй, даже немного лучше, чем у меня. Питался он от двенадцати вольт и потреблял совсем немного — меньше, чем мой самодельный холодильник. Еще два похожих ждали своей очереди на складе. Они отличались от первого в два раза большей мощностью исполнительного механизма и тем, что были предназначены не для румпельного, а для штурвального управления. Большие катамараны, которые мы собирались начать строить после завершения испытаний «Дельфина», будут управляться уже не румпелем, а штурвалом.
Почти в самом конце испытаний обнаружилось, что при волнении свыше пяти баллов и курсе навстречу волнам наш «Дельфин» зарывается в воду носами. Павел сказал «Ага!» и разразился речью о том, что каждый уважающий себя корабль должен иметь атлантический нос. Мол, немецкий линкор «Шарнхорст» сначала построили без него, но он повел себя в точности как наш «Дельфин», и посудину пришлось спешно дорабатывать.
Эти носы мы сделали из фанеры и поставили на места за пару дней, но в полном соответствии с законом подлости немедленно установилась безветренная погода, которая продержалась дней десять. И единственное, что мы смогли, — это убедиться, что нашлепки на носах не мешают в штиль плавать на моторе. Но в конце концов штиль кончился, и мы, подождав, пока ветер усилится баллов до пяти-шести, вышли в море.
Быстро выяснилось, что Пашины нашлепки действительно помогают против заныривания носом, но через полчаса на особо крупной волне левая треснула и перекосилась, а правую вообще сорвало. Это не помешало нам добраться до бухты, и Паша, едва сойдя на берег, принялся соображать, как можно укрепить и усилить пресловутые атлантические носы. Но я за время нашего короткого заплыва успел понять, что именно они делали, и заявил, что знаю, чем их можно заменить.
Через неделю, дождавшись подходящего волнения, «Дельфин» вновь вышел в море, имея в составе силового каркаса дополнительную поперечину, расположенную на самом носу. Она представляла собой дубовую доску шириной триста пятьдесят миллиметров при толщине семьдесят, с закругленными торцами и установленную под углом градусов десять к горизонтали. То есть это было что-то вроде антикрыла у спортивных автомобилей, но установленного не сзади, а спереди и не с отрицательным, а с положительным углом атаки. Заодно получилось дополнительное крепление для бушприта, а то он все-таки слегка играл при сильных порывах ветра.
Испытания показали, что мое антикрыло работает даже чуть лучше Пашиных атлантических носов и, главное, совершенно не собирается ни ломаться, ни отваливаться. Эта деталь была внесена в проект под названием «носовой спойлер», и для завершения программы испытаний «Дельфину» теперь оставалось только повторить дальний маршрут «Катрана», то есть сплавать до Крита и обратно, но теперь уже за один заход, то есть без ночевок на Карпатосе или Арматии. Состав экипажа предполагался тот же, что и в прошлый раз, — мы с Угымом и Упумом.
Вторая экспедиция на Крит продолжалась всего четверо суток, да и то мы почти целый день провели в гостях у наших знакомых дикарей, снова одарив их зеленым горошком, ножами, небольшой лопатой и рыболовными принадлежностями. «Дельфин» показал себя отличным ходоком, и к тому же благодаря автопилоту он мог плыть круглосуточно, ибо не требовал постоянного моего присмотра. Последнюю ночную вахту вообще несли неандертальцы. Их задачей было сидеть у автопилота и смотреть, как он работает, а при малейших признаках возможного ухудшения погоды будить меня. В принципе ночную вахту прекрасно мог бы нести и один из братьев, но дело в том, что они, как и все их сородичи, совершенно не переносили даже кратковременного одиночества. Оставшись один, неандерталец, как правило, немедленно впадал в растерянность, почти мгновенно терял способность к любой осмысленной деятельности и мог только сидеть, сжавшись в комок, обхватив колени руками и испуганно озираясь. А вот уже вдвоем это были вполне дееспособные люди, могущие даже нормально отстоять ночную вахту, не разбудив меня. Они и не будили, так что я проснулся только утром, когда на горизонте уже появились далекие вершины гор острова Родос.

На следующее утро состоялся торжественный завтрак с концертом, посвященный закладке двух новых катамаранов, а сразу после этого мы с Пашей начали пилить доски для шпангоутов нижних секций. То есть пошла работа, закончить которую Павел планировал через одиннадцать месяцев, а я — через тринадцать.

Остаток лета прошел не только в столярных трудах, но и в регулярных рейсах Родос — Запятая — Москва и обратно, причем большую их часть совершал «Дельфин» с экипажем из меня и Апиных сыновей. На «Катране» я плавал всего пару раз, когда Кате хотелось немного развеяться и отдохнуть от домашней суеты. Тогда мы с ней брали наш старый заслуженный надувной катамаран и устраивали себе отпуск на двое суток, благо дети уже могли питаться не только молоком. Хотя, впрочем, при случае в племени было кому их подкормить.
Все необходимое для постройки больших катамаранов у нас уже имелось, и теперь я таскал то, без чего в принципе можно было и обойтись, но зачем, когда возможность посещать будущее еще не пропала?
В общем, на Родос было переправлено много книг — полный комплект БСЭ, куча справочников по медицине, геологии, металлургии и химии плюс подшивки журнала «Моделист-конструктор» с тысяча девятьсот шестьдесят девятого года и по две тысячи седьмой, причем в очень хорошем состоянии. Их владелец, наверное поняв, что эти журналы мне нужны позарез, запросил за них аж пятьдесят тысяч рублей, но здесь я не собирался экономить — в подшивках содержалось множество описаний полезнейших устройств.
Кроме литературы я перевез два небольших принтера, кучу заправленных картриджей и двадцать кило писчей бумаги. Ибо ноутбуки и флешки не то что не вечны, а вряд ли протянут даже лет тридцать, не говоря уж о больших сроках. И что тогда прикажете делать нашим детям, если вся важная информация к тому времени не будет переведена из электронного в бумажный вид?
Но и всякого железа с дюралем я тоже перетаскал достаточно, включая еще один мотор РМЗ для дельтаплана и запчастей к нему на три капремонта. Плюс около полутонны всяких тканей, килограммов триста веревок и много чего еще.
А предельный вес груза, который я мог взять с собой, все падал и падал, составив к закрытию навигации всего сто тридцать килограммов. То есть это было даже немного меньше, чем я мог перенести в самом начале эпопеи с кольцом. Оно как бы говорило мне:
«Что, не захотел отправляться туда, куда тебе в свое время предлагалось? Ну так теперь давай потихоньку сворачивай свою заготовительную активность, пора и честь знать».

Глава 26
Все на свете когда-нибудь кончается

Как это ни странно, одновременная постройка двух больших кораблей шла ничуть не медленнее, чем одного среднего. Наверное, сыграло роль то, что и мы, и неандертальцы набрались опыта, да и по конструкции новые изделия практически повторяли старое, только у них все размеры были на сорок процентов больше. Серьезных отличий от предыдущего проекта было всего три.
Во-первых, жилой отсек, играющий одновременно роль соединяющей поплавки рамы, имел, кроме основного деревянного, еще и внутренний стальной каркас.
Во-вторых, управление рулями тут осуществлялось от штурвала, установленного в рубке. Там же находился автопилот.
А в-третьих, кроме основной мачты высотой девять метров на самой корме стояла еще одна, пятиметровая. На ней можно было поднять примерно такой парус, как грот на «Катране». Но эти отличия были не очень существенными и времени почти не отняли. Пришлось только лишние пять дней повозиться с приводом от штурвала к рулям, и все.
Разумеется, имелись еще и несерьезные новшества, которые мы вносили по мере надобности и прямо по месту. Например, выяснилось, что поднимать передний грот вручную тяжеловато даже для неандертальца, а уж человеку кроманьонского типа так и просто тяжело даже в безветренную погоду, поэтому рядом с грот-мачтой была закреплена лебедка. Все остальные паруса таких усилий не требовали.
В качестве двигателей для обоих кораблей в сарае уже лежали два «Зонгшена» из той же серии, что стояли на «Барсуке» и «Дельфине», но вдвое более мощных, то есть тридцатисильных.
Перед открытием навигации, которое планировалось в конце марта, мы составили полный список всего, что нужно будет попытаться принести из будущего, пока дорога туда все еще открыта. Исходя из того, что если получится — то хорошо, а нет — так и хрен с ним, не баре, обойдемся. Запредельной длиной этот список не отличался. Первым пунктом там шло все, что может понадобиться для изготовления качественного фонографа. Мне хотелось сохранить для потомков записи пения Кати, а ни магнитофонная пленка, ни тем более флешка храниться десятилетиями не смогут. Впрочем, это была мелочь по весу и копейки по стоимости.
Далее шли толстые тетради и любые, какие под руку попадутся, канцелярские принадлежности. Кроме того, Ксения написала список медтехники и лекарств весом всего килограммов тридцать и стоимостью меньше пятидесяти тысяч. И наконец, каждым заходом мне предписывалось переправлять на Запятую две тридцатилитровые канистры бензина. Вот, собственно, и все, что нас еще интересовало в будущем.

Явившись в Москву, я первым делом отправился за кредитом, ибо наши деньги хоть еще и не кончились, но были довольно близки к этому. Потом снял гараж в промзоне недалеко от метро «Ленинский проспект», куда от моего дома можно было быстро доехать на трамвае, чтобы не таскать канистры с бензином в квартиру или не переходить на Запятую из кустов за автозаправкой, как я делал раньше. Тогда была зима, и темнело рано, а сейчас уже весна, но листьев, которые смогут прикрыть мое исчезновение от посторонних глаз, пока еще нет.
Все это заняло совсем немного времени, а потом я ненадолго задумался.

Как уже говорилось ранее, однушка в Новых Черемушках, где я жил до получения наследства от деда, сдавалась, причем очень приличным людям. Ее снимала молодая супружеская пара, приехавшая в Москву, кажется, из Калязина. Не знаю, то ли сработала моя возросшая благодаря Кате проницательность, то ли они так любили друг друга, что это было видно и без нее… В общем, мои молодые квартиранты являлись идеальной семейной парой, на которую было просто приятно смотреть. А уж когда у девушки начал округляться живот, я снизил им плату с двадцати семи тысяч до двадцати двух. Они, конечно, удивились, но я объяснил, что кругом свирепствует кризис, и мне не хотелось бы терять таких симпатичных и ответственных квартирантов. А то мало ли кто сюда въедет, если у них перестанет хватать денег и они начнут искать что-то подешевле?
Действительно, при них моя квартира стала такой чистой и уютной, какой никогда не была при мне.
Молодые супруги поверили и принялись так искренне меня благодарить, что я почувствовал себя последней сволочью. Ведь мне их деньги вообще были не нужны! Я все равно не успевал их тратить, если, разумеется, покупать действительно нужные вещи, а не кидать деньги на ветер.
Возвратившись на Родос, я рассказал о квартирантах Кате и только начал думать, какими словами объяснить внезапно озарившую меня мысль, как любимая поцеловала меня и, чуть отстранившись, сказала:
— Конечно, милый! Конечно! Именно так и надо поступить. Я уверена, что это и нам с тобой хоть как-то, но обязательно зачтется.

И вот, значит, в одно из последних посещений двадцать первого века я отправился в Новые Черемушки. Мне открыла Наташа — так звали молодую, — и на ее личике сразу проступила растерянность.
— У вас что-то случилось? — с беспокойством спросила она. Все правильно, до срока очередной уплаты было еще пять дней. — Да вы проходите, проходите! Сережа сейчас придет, он пошел за хлебом.
— Да, случилось, но вы не волнуйтесь, ничего страшного или даже неприятного, скорее наоборот. Я все сейчас расскажу, только давайте подождем вашего мужа, чтобы не повторять одно и то же два раза.
— Да, конечно, я сейчас чай поставлю. Или вам лучше кофе?
— Без разницы, что вам удобнее.
Я успел только пригубить довольно вкусный кофе — похоже, каким-то особым методом сваренный, — когда вернулся Сергей. И, получается, пора было приступать к цели моего визита.
— Значит, так, ребята, на днях я покидаю Россию. Навсегда. И оставляю вам эту квартиру.
Молодой муж как стоял, так и сел, сумев только невнятно вопросить:
— Э-э-э… это как?
— Очень просто. Все необходимые документы я уже собрал и подписал, договор дарения составлен, в него надо вписать только ваши паспортные данные. Вписывайте их и живите на здоровье!
— Но почему?
Я решил не врать им, поэтому ответил чистую правду:
— Потому что я, как уже говорилось, навсегда покидаю Россию и уезжаю на один далекий остров, где меня ждет самая прекрасная женщина на свете. Я не могу жить без нее, а она без меня. Деньги нам там не понадобятся — тех, что у нас уже есть, более чем достаточно. Но так как я сам до сих пор толком не понимаю, за что мне привалило такое счастье, то хочу хоть как-то помочь стать счастливым кому-нибудь еще. Вот и все, никаких других причин нет. Да, кстати, моя женщина в курсе и полностью все одобряет, так что не отказывайтесь, пожалуйста.
— Мы не будем, — тихо сказала Наташа и добавила: — Мы вам очень благодарны, Вадим Алексеевич. Будьте счастливы со своей любимой. Может, все-таки возьмете немного денег? Я недавно продала дом в Калязине, и у нас есть восемьсот пять тысяч. Возьмите хоть их!
— Нет, они вам самим понадобятся для уплаты налога, наше государство своего не упустит.
— Хорошо, только обещайте — если у вас что-то пойдет не так и понадобится помощь, сообщите нам! Может, мы и сможем чем-нибудь помочь.
— Договорились, — кивнул я. — Ну, раз все уже решено, то позвольте откланяться. До отъезда у меня осталось не так много времени, и нужно еще немало успеть.

И вот наконец настал последний день в двадцать первом веке. Хотя, впрочем, какой там день, вечер. Так как предыдущий перенос на Запятую был из гаража, то я и вернулся туда же с двумя пустыми канистрами в руках. Быстро пристегнул их ремнями по обеим сторонам багажника старенькой «хонды», подаренной мне дедом, и поехал на заправку.
Обслуживающий ее не то таджик, не то узбек воззрился на меня с удивлением — ведь для него я уже третий раз за день приезжаю сюда с двумя пустыми канистрами и наполняю их. На всякий случай он даже шепотом сообщил мне:
— Не положено!
— Ничего, это последний рейс, — тоже шепотом ответил я ему и пошел платить за шестьдесят литров девяносто второго.
Под тяжестью бензина «хонда» порядочно просела, но до гаража было около километра по ровной дороге, так что я не особо волновался. Даже если она развалится по пути от старости, канистры я как-нибудь дотащу. Но это не потребовалось, скутеретта доехала. Жаль, что ее придется здесь бросить, но зачем она в палеолите? Это же не кроссач, а наши корабли — это отнюдь не «Титаники» и не «Куин Элизабет». Они гораздо меньше, и вообще не очень понятно, куда там распихивать все накопившееся барахло.
Я потрогал кольцо — чуть теплое. То есть надо ждать еще как минимум час, а лучше полтора, пока оно нагреется до нужной температуры, пусть даже она и виртуальная, никакими приборами не фиксируемая. Может, съездить домой, попрощаться с квартирой, к которой я уже немного привык? Нет, как-то совершенно не тянет. Это уже не мое жилье. Его, наверное, отсудит банк в погашение кредита, когда меня официально признают без вести пропавшим. Да и вообще, зачем что-то высиживать? Ведь мы с Катей решили, что сегодня будет последний заход, не просто так. Вес допустимого груза при переносе последнее время падал очень резко. Сто кило, восемьдесят пять, семьдесят…
Ладно, решил я. Две канистры, кажется, перетащить удастся. Ну так и чего ждать?
Я сосредоточился и дал команду на перенос. Он прошел как обычно, разве что сопровождался каким-то коротким звоном в ушах, которого раньше никогда не было.
— С тобой все в порядке? — кинулась ко мне встревоженная Катя.
— Да, — ответил я и, поставив канистры на землю, протянул к ней руки, но она слегка отстранилась.
— Сначала потрогай, пожалуйста, кольцо, — попросила любимая.
Я потрогал. Да, как говорится, кончен бал, погасли свечи. На ощупь оно ничем не отличалось от пальца, на который было надето. Я попробовал его снять, но это не получилось.
— Ура, — расцвела Катя, — значит, оно тебя отказалось переносить, как когда-то Максима, но будет продолжать хранить, как его. Ну, чего же ты стоишь? Меня уже можно обнимать, причем желательно покрепче и побыстрее.
— Почему?
— Потому что у меня совершенно явное предчувствие — с Запятой нам нужно уплывать со всей возможной скоростью. Прямо сейчас, хотя уже пятый час вечера. Даже если не успеем на Родос засветло, ничего страшного. Погода нормальная, а ночью ты уже плавал.
Я не возражал, ибо чувствовал то же самое.
На Родос мы добрались уже в темноте, хоть и проделали весь путь, помогая парусам мотором. Но, как верно заметила Катя, ночью я плавал, да и сейчас вообще было полнолуние, так что «Катран» нормально причалил в бухте, и мы пошли к поселку — звать народ, чтобы нам помогли разгрузить и вытащить на берег катамаран.
Когда все было сделано и неандертальцы, оттащив «Катран» метров на десять от кромки воды, хотели там его и оставить, я вдруг почувствовал, что этого делать не следует. Нужно поднять корабль на откос, где верфь с двумя почти готовыми большими катамаранами.
— Ну молодец, — восхищенно покачала головой Катя. — Я и рта раскрыть не успела, а ты уже все понял и даже начал командовать. Этак, глядишь, у нашего союза племен скоро будут не только две великие матери, но и великий отец.
— Не знаешь, что ожидается?
— Нет, настолько далеко мой дар предвидения не заходит. Но что-то точно будет, причем очень скоро. Хорошо хоть «Дельфина» не успели спустить на воду, а то его так быстро оттащить не получилось бы.
— «Мамонт»! — вспомнил я.
Катя тут же что-то закричала подошедшей Апе на смеси русского и неандертальского, и через несколько секунд три чуть сгорбленные фигуры — великая мать племени и ее сыновья — побежали вниз. Я кинулся за ними.
Мы успели. Когда «Мамонт» был втащен наверх и положен рядом с «Катраном», земля под ногами дрогнула. Потом еще несколько раз.
— Что тут у вас происходит? — удивилась вылезшая на шум Ксения.
— У нас тут небольшое землетрясение, — проинформировала подругу Катя. — А вот Запятой, кажется, уже просто нет.
Тут до нас донесся низкий гром, как будто где-то за горизонтом начали стрелять из пушек. Я посмотрел на юго-запад, где располагалась Запятая. Небо в той стороне вспыхивало оранжевыми сполохами, как при далекой грозе.
— Запятая была очень похожа на вершину потухшего вулкана, — буднично объяснила Катя. — А бухта — на его кратер. Вот, значит, этот вулкан и пробудился.
— Сейчас небось начнется цунами! — испугалась докторша.
— Наверняка. Но мы от него защищены высоким и обрывистым западным берегом Родоса. Правда, отраженные волны могут все смыть с берега пролива, вот мы и попросили убрать подальше «Катран» и «Мамонт».
— Так что же, с двадцать первым веком — все, амба? — только сейчас дошло до Ксении.
— Да, — подтвердила любимая. — Но нам, по-моему, и тут неплохо. Обойдемся.

Глава 27
Нас не догонят

Наши планы предполагали текущим летом провести полные испытания новых катамаранов, которым уже были присвоены имена «Косатка» и «Кашалот», исправление обнаруженных косяков и тренировку команд. Следующей весной мы собирались отплыть с Родоса и за лето достичь Канарских островов, где перезимовать. Ну а после зимовки отправляться по пути Колумба. Планы, строго говоря, были довольно напряженными, поэтому мы не стали устраивать никаких празднеств по случаю завершения сношений с двадцать первым веком. Во-первых, нечему тут особо радоваться. Это просто один из этапов нашей жизни, и все. А во-вторых, дел по горло! Кроме давно запланированных появились и новые, ибо волны от цунами, хоть и отраженные, снесли к чертям причал в бухте и нижнюю часть деревянных путей, по которым «Косатку» с «Кашалотом» предполагалось спускать на воду. Кроме того, катаклизм разогнал из прибрежной зоны материка всю живность, и охотникам теперь приходилось уходить довольно далеко, а нам с Павлом понадобилось освоить применение «Мамонта» еще и в качестве рыболовного траулера.
На месте Запятой еще дней десять что-то дымило и извергалось, но не так сильно, как в первую ночь. А потом утихло, и я сплавал туда, дабы своими глазами увидеть, что все-таки стало с нашим островом.
Оказалось, что он исчез. Полностью. Теперь даже место, где он когда-то находился, точно определить не получалось. Блин, жалко-то как, там ведь стоял такой уютный домик…
Хорошо хоть, что обе палатки вовремя забрали, подумал я, разворачивая «Катран» назад к Родосу.
Испытания новых катамаранов мы решили проводить последовательно, сначала спустив на воду «Косатку». И не потому, что «Кашалот» был еще не готов, катамараны строились совершенно синхронно, а банально из-за нехватки моряков. Практически все имеющие хоть какое-то представление о морских плаваниях были задействованы на «Косатке». Ее команда выглядела так: я в качестве капитана; Павел, инженер-испытатель; Угум и Упым, два боцмана-наставника. Опых, Унуп и Поып — юнги. Это были те из охотников, которые во время плаваний через пролив обучились гребле первыми и вообще не очень боялись воды. Предполагалось, что за время испытаний они поднимут свою квалификацию до такого уровня, что их, пусть и с небольшой натяжкой, можно будет назвать матросами.
Поначалу новый корабль не демонстрировал каких-либо неприятных особенностей, но на пятые сутки испытаний мы обнаружили, что в центральном отсеке правого корпуса откуда-то появилась вода. Через пару дней точно так же повел себя и левый корпус. Я сел чесать в затылке, ибо явных течей найти не удалось, и, получается, требовалось сообразить, где и как искать неявные, а Паша решил слегка отвлечься, тем более что все равно пора было сначала переправить через пролив очередную охотничью экспедицию, а потом заняться рыболовством, ибо охотники могут бродить довольно долго, пока им кто-нибудь попадется, а кушать хочется каждый день, и желательно не по одному разу.
Однако охотники вернулись меньше чем через трое суток и с богатой добычей, которой стали два оленя. А здешние олени совсем не такие, каких можно увидеть на фотографиях из чукотской тундры или в зоопарке. Это здоровенные зверюги почти с зубра размером. Во всяком случае, Павел не рискнул сразу грузить на «Мамонт» обе туши, а сделал два рейса. Более того, охотники утверждали, что видели и еще оленей, но эти им были уже не нужны, первых двух бы побыстрее дотащить до берега. Естественно, сразу возник вопрос — а откуда они тут взялись? Что им понадобилось у самого моря — или что их так напугало, что они двинулись в места, не очень для них подходящие?
Поэтому наш разведывательный дрон теперь регулярно летал над прибрежной зоной материка, и на второй день мы увидели нечто интересное на безлесном склоне далекого холма.
— По-моему, это люди, — предположил я, когда мы с Катей сели рассматривать запись в покадровом режиме. Подлететь поближе дрон не мог, в момент записи он и так находился на предельном удалении от оператора.
— Согласна, — кивнула любимая, вглядываясь в экран ноутбука. — Причем не вообще люди, а, скорее всего, именно неандертальцы. Посмотри, все идут с наклоном вперед, кроманьонцы так не ходят.
Как она разобрала насчет наклона, я не понял, ибо сам видел лишь размытые пятнышки, в которых признать человеческие фигуры можно было только при изрядной доле воображения, но возражать не стал, а сказал:
— Ясно, иду готовить дельтаплан, этих гостей, кем бы они ни были, нужно рассмотреть повнимательней.
Через полчаса я взлетел и взял курс туда, где телекамера дрона кого-то обнаружила. Вскоре их обнаружил и я.
Без всякого сомнения, это были именно неандертальцы — восемь взрослых и девять детей. Семь ходячих и двое совсем маленьких, которых несли на руках. Хотя даже с минимальной высоты пол пришельцев определить было трудно, почему-то мне показалось, что большинство из них женщины. И шли они довольно медленно — похоже, из последних сил.
Я сообщил по радио координаты обнаруженной группы и кратко описал свое впечатление от нее.
— Ясно, — отозвался Павел, — завожу мотор, сажаю на «Мамонт» охотников, и мы выдвигаемся им навстречу.
— На всякий случай пусть возьмут ружья, — предложил я.
— Само собой, а я пойду с карабином.

Встречать новоприбывших собралось все племя. Как объяснил Павел, они категорически отказались разделяться, и он рискнул за один рейс перевезти всех — и спасенных, и спасательную команду. Да, именно так. Про наших гостей сразу удалось узнать совсем немного. Первое — они бегут от кроманьонцев, а все мужчины остались, чтобы ценой своих жизней хоть немного задержать преследователей. Все истощены, устали до последней степени, и среди них четверо раненых. Второе — среди взрослых всего один мужчина, скорее даже старик, и он ранен очень серьезно. Левая нога опухла, а рана на животе вообще выглядела ужасно. Как он довольно долгое время ухитрялся держаться на ногах, лично мне было непонятно. Оказавшись на «Мамонте», старик сразу потерял сознание. Немедленно по прибытии на наш берег его отнесли в сарай-больницу, где Ксения приступила к оказанию ему первой помощи, но уже минут через пятнадцать вышла и устало сказала:
— Он умер. Давайте следующих, начиная с самых тяжелых.
Только ближе к вечеру удалось более или менее подробно расспросить спасенных. Их язык, хоть и отличался от языка наших неандертальцев, но все же не настолько, чтобы их совсем нельзя было понять. Тем более что расспросы вели сразу две великие матери.
— Плохо, — сказала мне Катя ночью, когда наши дети уснули. — Кроманьонцев очень много. Место, где мужчины остались их задерживать, находится примерно в сорока километрах от побережья. Наверное, там всех уже перебили. Оставалось девять мужчин, а врагов было как минимум вчетверо больше, и это только один из отрядов.
— Значит, завтра с рассветом вылетаю на разведку, — кивнул я. — Покажи на карте, где наши гости видели кроманьонцев.

Нашел я их значительно ближе к берегу, чем показывала Катя. Отряду кроманьонцев-воинов численностью рыл в пятнадцать до пролива оставалось километров двадцать, то есть максимум полдня пути. Чуть дальше в глубь материка обнаружился второй отряд, раза в два больше первого и состоящий из каких-то других кроманьонцев. По крайней мере, они были одеты не совсем так, как мы привыкли видеть. В этом смысле первый отряд был стандартным, то есть люди были или совсем голыми, или в небольших набедренных повязках. А тут почти все носили нечто вроде жилеток из шкур. У некоторых было одеяние попроще — что-то наподобие шинельной скатки, перекинутой через левое плечо.
Я свернул на восток, дабы исследовать берег пролива в его самой широкой части. И, когда уже собирался лететь домой, наткнулся на третий отряд. Причем если первые два не обращали на мой дельтаплан особого внимания, то эти люди, только завидев меня, резво кинулись в ближайшую рощу и там замаскировались. Значит, они видели дельтаплан раньше или по крайней мере слышали рассказы тех, кто видел, и представляли себе степень его опасности.
Катя, выслушав мой отчет о разведке, нанесла на свою карту места обнаружения отрядов и предполагаемые направления их движения, заметила:
— Похоже, с этим нашествием нам так просто не справиться. Смотри — курсы отрядов не пересекаются, каждый идет в свою точку пролива. Похоже, предполагается атака со многих направлений, которую нам не отбить. Даже если получится выстоять, наши потери будут слишком высокими. Мне кажется, надо срочно спускать на воду «Кашалот».
— И что? — не врубилась Ксения.
— И смываться отсюда как минимум на Карпатос, а лучше сразу на Крит.
— Да нам же только собираться неделю! И корабли еще совсем не испытанные, и моряков на все не хватит, да и среди новых баб две ранены довольно серьезно!
— Думаешь, им станет лучше, когда в поселок ворвутся кроманьонцы? — прищурилась Катя. — Нам нужно успеть собраться за два дня, вряд ли штурм начнется раньше. А корабли и экипажи… ерунда, до Крита недалеко, как-нибудь доберемся. Трое из нас могут быть капитанами, а всего пятеро сравнительно опытных моряков плюс трое юнг на три корабля. Значит, мы с Вадимом берем под команду каждый по новому катамарану, Павел — «Дельфина». Ему даем двух юнг, мне — одного и Апу, Вадику — Угыма с Упумом.

На следующее утро очередная воздушная разведка, на которую я вылетел сразу после спуска на воду «Кашалота», показала, что Катина оценка ситуации была, пожалуй, даже слишком оптимистичной. Кроманьонцев оказалось очень много, и, главное, они всё прибывали и прибывали. Причем те, что в жилетках или с шинелями через плечо, обосновались на берегу пролива километрах в пятнадцати от нас и занимались тем, что мне сразу очень не понравилось. Они надрали с деревьев коры и теперь совершенно явно сооружали из нее лодки. То есть это были люди, которым раньше уже приходилось преодолевать по воде немалые расстояния.
— Это нехорошо, — помрачнела Катя, услышав такие новости. — Говоришь, они пока не боятся дельтаплана? Этим надо успеть воспользоваться, ведь у нас есть еще четырнадцать бомб. Полечу я, ты ведь, дорогой, бомбы кидать не умеешь. И, пожалуй, подвешу сразу все, чтобы в полной мере реализовать эффект неожиданности.
Катя улетела, когда мы начали грузить на «Косатку» станки и прочее оборудование мастерской, а вернулась, когда эта операция уже заканчивалась. Я сразу обратил внимание, что она вылезла с пилотского места как-то неуверенно, а потом увидел, что вся ее левая штанина в бурых пятнах.
— Осколком зацепило, — виновато сказала любимая, — видимо, я слишком низко опустилась. Но зато все их лодки в клочья, да и лодочников удалось положить довольно много. Не волнуйся, до Ксюши я дохромаю, ничего со мной не случится.
Не говоря ни слова, я схватил Катю в охапку и почти бегом кинулся к сараю-больничке.
Ксения первым делом собралась срезать с Кати джинсы, но та воспротивилась:
— У нас что, где-то рядом гипермаркет, чтобы по любому поводу изводить приличные штаны на тряпки? Лучше помогите снять, тоже мне, нашли проблему.
Катя легла на живот, и мы с Ксюшей быстро стащили с нее джинсы.
— Ничего страшного, — заметила докторша, заправляя шприц, — артериального кровотечения нет, и я, кажется, представляю, где осколок, так что мы его сейчас достанем.
После чего быстро сделала несколько уколов вокруг ранки, находящейся на тыльной стороне бедра, примерно посередине.
Катя лежала спокойно, я не находил себе места, Ксения периодически вытирала смоченной в спирте ваткой потихоньку сочащуюся из раны кровь. Наконец, видимо решив, что заморозка уже подействовала, взяла какой-то устрашающего вида гибрид длинного пинцета с ножницами и почти на всю длину засунула его в рану. Меня передернуло.
— Да не страдай ты так, — улыбнулась Катя, — мне совсем не больно.
Ксения вытащила свой пыточный инструмент, в самых кончиках которого был зажат кусочек металла, по размерам и форме напоминающий фасолину.
— Вот и замечательно, — приговаривала она, положив на ранку тампон и стянув ее края пластырем, — даже зашивать не надо, сейчас перебинтуем, и все. Короче, до свадьбы заживет.
— Ой, — сказала Катя.
Я сначала подумал, что ей вдруг стало больно, но любимая продолжила:
— Действительно, Вадик, как же это мы так? У нас ведь в самом деле не было свадьбы! Нет, как только прибудем в Америку, тут же сыграем. Надену я белую фату…
— Тогда уж не только ты, — заметила докторша, кладя инструменты в автоклав.
— Ага, и Пашу тоже поженим, — хихикнула Катя, — сразу со всеми.
Я представил себе Павла в окружении толпы могучих мохнатых невест в белом, и мне тоже стало смешно.

Несмотря на опасения Ксении, к ночи погрузка была в основном закончена. Правда, часть вещей пока не нашла своего места в багажных отсеках, а была просто свалена на палубах, но в принципе плыть можно было и так. Снаружи валялось то, чему не могла сильно повредить морская вода. Например, наши первые корабли — «Катран» и «Барсук» — лежали в сдутом и разобранном виде. А вот каркас «Мамонта» пришлось оставить, он был сделан неразборным. Ничего, когда понадобится, сделаем новый, баллоны-то и оболочка к ним никуда не делись, все это уже перенесено на «Косатку».
Ксения, погрузив все свое медицинское хозяйство, теперь путалась под ногами у нас с Павлом, периодически причитая:
— Кошек, кошек не забудьте! И почему щенков только два, куда делся третий?
Ничего себе щеночки, подумал я, уже с овцу размером вымахали и продолжают расти.

Где-то в районе часа ночи в разведку был отправлен дрон, потому как его камера имела режим ночного видения. Вроде признаков подготовки немедленного, прямо этой ночью, нападения увидеть не удалось, так что мы решили подождать до утра, ибо выходить в плавание в кромешной тьме, когда один из больших катамаранов спущен на воду совсем недавно, другой вообще только что и на них нет подготовленных команд, мы не рискнули.
К сожалению, это был последний полет нашего разведывательного мини-дельтаплана. Когда он удалился на предельную дальность, ему была подана команда на возвращение, но она почему-то не прошла, и дрон исчез.

В три часа ночи началась посадка пассажиров. Капитаны и команды были разделены между кораблями так.
На «Кашалоте», который пойдет в колонне первым, командую я, а матросят Угым с Упумом — в полном соответствии с ранее принятыми планами. Но дальше из-за ранения Кати их пришлось изменить. Любимая взяла под команду «Дельфин», который стал каким-то гибридом госпиталя с детским садом и зоопарком. На него были погружены все больные, раненые, а также грудные дети с матерями. Естественно, наши дети тоже были там, а заодно и зверье. За здоровьем всей этой оравы должна была следить Ксения, а помогать Кате делегировали Апу и Опыха. Паша стал командиром замыкающего катамарана, «Косатки», а его матросами — Унуп и Поып. Они хоть немного и только вдоль пролива, но все же плавали именно на этом судне, так что какой-то минимальный опыт команда имела.

В шесть утра начало светать, и наши корабли по одному отчалили. Ветра почти не было, так что пока все три шли на моторной тяге и довольно тихо, в экономичном режиме. Впрочем, по опыту предыдущих плаваний я имел основания предполагать, что часам к восьми утра ветер хоть немного, но обязательно разойдется.
Проходя мимо вражеского берега, я обратил внимание, что там, несмотря на ранний час, уже происходит какая-то возня. Кажется, кроманьонцы спускали на воду первые плоты. Если так, то мы вовремя смылись, ведь штурм, похоже, планировался именно на сегодняшний день. Но мы уже в море, и с нами абсолютно все вещи из двадцать первого века, вплоть до последнего гнутого гвоздя и пустых полиэтиленовых пакетов. На Родосе осталось только то, что было сделано из местных материалов, а значит, при необходимости мы сделаем это еще раз, только уже лучше благодаря приобретенному опыту.

К девяти утра ветер усилился почти до трех баллов, и я, отдав по рации команду глушить моторы и ставить паруса, взял бинокль и вышел на палубу, дабы посмотреть, как она выполняется.
Первым поднял паруса «Дельфин». Затем кое-как поднялся главный грот на «Косатке», и ее команда начала возиться с большим стакселем. Я крикнул братцам-неандертальцам, чтобы они тоже ставили грот. Команда была быстро выполнена, причем вручную, без помощи лебедки. Все-таки пока Угым с Упумом испытывали к ней какое-то недоверие. Затем взлетел на свое место большой стаксель. Ни штормового стакселя, ни треугольного паруса на бизани ставить в этом походе не предполагалось. До сих пор большие катамараны их не использовали, и сейчас совершенно не время проводить какие-то испытания. И так успеем.
Плавание под парусами продолжалось со скоростью около восьми километров в час, и в два часа дня на горизонте появился Карпатос. Или, если точнее, та его часть, которая в двадцать первом веке являлась отдельным островом и называлась Сария. В четыре мы обогнули ее с севера и свернули налево, в большую и удобную бухту, которая где-то через двадцать-тридцать тысяч лет станет проливом между Сарией и Карпатосом. Здесь было решено отдохнуть, внимательно осмотреть корабли и переночевать, а на следующее утро продолжить путь до Крита.
Как и ожидалось, никаких неисправностей за время плавания не проявилось. Во-первых, оно было слишком коротким, а во-вторых, происходило по почти спокойному морю.
До Крита мы добрались к середине следующего дня и пристали к берегу неподалеку от первой деревни аборигенов. Место тут было довольно удобное, и мы решили для начала остановиться именно здесь, так как соседи никакой угрозы не представляли.
— Тут нам, значит, теперь жить по крайней мере год? — поинтересовалась Ксения, сойдя на берег. — А что, ничего так местечко, даже неплохой пляж есть. Я, честно говоря, ожидала худшего. Когда обедать будем?

Глава 28
Расы нового мира обретают названия, неандерталки — мужей, а мы — год спокойной жизни

Деревня наших знакомых ничуть не изменилась ни с прошлого, ни с позапрошлого раза. Правда, теперь нас встречали без малейших признаков настороженности, несмотря на запредельное по местным меркам количество прибывших. Катя почти сразу похромала знакомиться с аборигенами, а в ответ на мой неуверенный вопрос «Может, тебе все же поберечься?» фыркнула:
— Мне прямо сейчас снять штаны и показать, что никакой крови на повязке нет? Или подождем с этим до вечера, тогда заодно предадимся чему-нибудь более основательному, нежели простое разглядывание? Не волнуйся, если бы мне это вредило, никуда бы я не рвалась, лежала бы в рубке «Дельфина».
Через пару часов, когда все высадившиеся были устроены в палатках и просто под навесами, накормлены и уложены спать, ибо в предыдущую ночь никто не сомкнул глаз, Катя явилась в палатку, которую я поставил для нашей семьи. Ту самую, в которой мы с ней жили в первые наши месяцы на Запятой.
— Ух, устала-то как… сейчас бы придавить минут шестьсот, ну да ладно, успею. Значит, слушай новости, мы с Апой, кажется, уже неплохо понимаем аборигенов. Времена у них сейчас голодные, съедобные червяки не ловятся, с рыбой тоже не ахти, несмотря на подаренные крючки и лески. С вашего прошлого визита умерло двое, родился один, но он часто болеет. По-моему, на малыша махнули рукой — мол, все равно помрет. Сейчас с ним возится Ксения. Что? Нет, она ухитрилась в пути немного поспать, так что не свалится. А ты как?
— Да вроде нормально, — пожал плечами я. — После еды спать хотелось просто зверски, но пока ставил палатку, перехотелось. Так что если чего нужно, говори.
— Еще как нужно! Причем ты, милый, сам отлично знаешь, что именно. В общем, для начала помоги снять джинсы. А свои сам снимай, ты же не раненый. За детей не волнуйся, они в плавании умаялись и сейчас спят без задних ног, так что мы их не разбудим.

Следующим утром, когда все отоспались и отошли от стресса, вызванного внезапным и поспешным бегством с Родоса, руководящий состав переселяемых народов собрался на совещание. Правда, представительство получилось не совсем пропорциональным, ибо люди из двадцать первого века присутствовали все четверо, а от неандертальцев была одна Апа. Однако никто не протестовал, и совещание началось.
Первый вопрос — сколько времени нам торчать на Крите — разногласий не вызвал. Оснований менять ранее принятые планы никто не видел, и, значит, бросок до Канарских островов стартует следующей весной. То есть устраиваться надо примерно на год. Даже Паша, который еще два дня назад предлагал сразу плыть на Канары — мол, в пути мы сможем и обучить команды, и произвести мелкий ремонт кораблей в случае необходимости, — теперь отказался от своего мнения. Видимо, намучился с неиспытанным кораблем и ничего не умеющей командой за два дня. Тем более что «Кашалот» тоже начал протекать, причем даже интенсивнее «Косатки», хотя волнение только в середине второго этапа пути ненадолго достигло четырех баллов.
Вторым шел вопрос обеспечения продовольствием. Он стоял достаточно остро, ибо, как мы уже узнали, съедобные червяки в этом году не уродились. Да хоть бы они и были, как пищу их никто всерьез не рассматривал, даже неандертальцы. Рыба тоже ловилась не очень.
— Это потому, что местные ее ловят у берега, а глубины тут небольшие, — пояснил Павел. — Отплыть на километр-другой — и сети точно пустыми не будут. Хотя, конечно, год сидеть на одной рыбе… хм… можно, наверное, но не хочется.
— Птицы мало, и она мелкая, — заявила Апа.
Кате даже не пришлось переводить, столь простые предложения умели понимать уже все.
— Пожалуй, можно попытаться посадить картошку, капусту и кабачки, хоть уже и середина мая, — предположил Паша. — Авось успеют созреть до заморозков. Но даже если нет, то уж семенной-то материал мы как-нибудь отобьем.
— А если не получится, и на Канарских островах будет то же самое, что здесь? — поделилась сомнениями наша докторша.
— Неприкосновенный запас семян и клубней для Америки мы оставим, а на Канарах тогда действительно придется питаться одной рыбой, — внесла свою лепту Катя. — Но, как мне кажется, это маловероятно. На Крите наверняка более мягкий климат, чем на Родосе, хоть эти острова и достаточно близко друг от друга. Но Родос расположен у самого материка, а Крит посреди достаточно большого водного пространства, которое сыграет роль температурного демпфера. Не думаю, что заморозки тут начнутся раньше конца ноября. Скорее всего, даже позднее. В общем, климат тут хоть и не средиземноморский образца двадцать первого века, но, по-моему, довольно мягкий. Считаю, что овощи сажать можно. И даже зерновые, только немного.
— А их-то зачем? — удивился я.
— Птиц приманивать. На Родосе практически не было открытых пространств, везде приходилось вырубать лес, а здесь они есть, так что вскопать небольшое поле под рожь и овес будет нетрудно.
— Ясно, сразу после обеда раздаю неандертальцам лопаты, и начинаем крестьянствовать, — подвел итог обсуждению сельскохозяйственных вопросов Павел.
— Ых, амо бум-бум упо? — поинтересовалась Апа. Насколько я понял, она спросила про охоту.
Катя почесала в затылке.
— Охотиться придется на Балканском полуострове, до него километров сто, не больше. На «Мамонте», естественно, туда лучше не плавать, так что даже новый каркас собирать не будем. Сначала на «Дельфине», а ближе к концу лета, надеюсь, дойдет очередь и до «Кашалота» с «Косаткой». В Африку, наверное, лучше не соваться — до нее, во-первых, вдвое дальше, а во-вторых, там небось ану-ану просто кишат.
Любимая немного помолчала и продолжила:
— Перейдем к предпоследнему вопросу — где жить.
— Нам даже в палатках, если потесниться, места хватит, — выдала глубокую мысль Ксения. — Да и потом, мы же собираемся на зиму вытаскивать корабли на берег, а у них вполне приличные каюты.
— Еще чего! — возмутился Павел. — Поставим нормальные срубы. Местных припашем бревна таскать, если неандертальцев не хватит. Зимовать в палатке или неотапливаемой рубке — это не для белых людей.
— Много тебе, белый колонизатор недоделанный, местные натаскают, ты их что, не видел? Издохнут, надорвавшись, под первым же бревном, а мне их еще лечить придется.
Ксения по опыту Родоса знала, что и ее могут задействовать на стройке, поэтому сопротивлялась предложению возводить капитальные дома изо всех сил. Нужно было какое-то устраивающее всех решение, и его предложила Катя:
— А не соорудить ли нам землянки? Если их строить правильно, получаются довольно комфортабельные жилища, и трудоемкость возведения заметно меньше, чем у срубов. Метрах в трехстах от берега есть подходящий откос, почва там — песчаник с известняком, так что копать будет нетрудно. И бревен понадобится не так много, неандертальцы вполне справятся с перетаскиванием.
Это предложение прошло, и любимая перешла к последнему вопросу повестки дня:
— Что будем делать с местными?
— А зачем с ними что-то делать? — удивилась Ксения. — Живут себе и живут, нам мешать вроде не собираются, мы им тоже. Можем даже время от времени подкармливать, если у нас появятся излишки.
— Тут два вопроса, — пояснила Катя. — Первый состоит в том, что местным придется как-то объяснить — на наших полях кормиться нельзя. Но если неандерталец в воспитательных целях влепит местному подзатыльник, то ведь у того головенка отлетит метров на десять. Может возникнуть почва для конфликтов.
— Ух мао пух сопо, ых бум дык-ары.
— Апа говорит, что она постарается проводить воспитательный процесс аккуратно и надеется обойтись без членовредительства и стрельбы, — перевела любимая. — Она считает, что дык-ары ее быстро поймут.
— Ладно, — сказал Павел, — это понятно. А второй вопрос какой?
— Вот какой. Паша, ты не надорвешься и дальше в одиночку улучшать генофонд неандертальцев? Учитывая, что среди недавно спасенных одни женщины, взрослых мужчин нет. Вот пусть тебе местные мужики и помогут.
Я хмыкнул. С моей точки зрения, идея была трудноосуществимая, больно уж огромными и ужасными должны казаться аборигенам Крита неандерталки. Ну представьте себе, например, что вы типичный горожанин весьма субтильного телосложения, а вам сватают девушку с габаритами и силой Валуева, только в районе зада существенно шире и на лицо немного страшнее, особенно когда она улыбается, — как вам такое? Ах да, чуть не забыл, девушка вся покрыта густой шерстью. Ваши действия? Подозреваю, что бежать вы будете очень быстро, несмотря на общую хилость.
— Ничего страшного, — поняла мои сомнения Катя, — местных надо всего лишь немного подкормить, чтобы животы от позвоночников отлипли, и все расовые предрассудки бесследно испарятся. А то ведь…
Я понял, что она имела в виду. Ксения тоже явно волновалась, как бы Павел не надорвался, и при этом, кажется, начала снова задумываться — а как бы задействовать в упомянутом процессе меня.

Землянки получилось соорудить даже быстрее, чем мы предполагали. На откосе появилась одна большая двухкомнатная — для Павла с Ксенией и всего зверья. Две поменьше и без излишеств — одна для нашей с Катей семьи, другая под больницу. И три совсем небольших, для неандертальцев. Поначалу я не мог поверить, что они там все поместятся — это при их-то габаритах в ширину! Однако они мало того что все туда влезли, так Апа еще заявила — там осталось немного свободного места.
На огородах и полях появились первые всходы, и местные, к которым уже намертво прилипло название дык-ары, или просто ары, пока на них не покушались. Уловы рыбы были хоть и поменьше, чем на Родосе, но все равно хватало не только нам, но и арам. Охотничьих экспедиций мы пока не устраивали, но это было явно не за горами.
Кстати, именно на Крите более или менее установились наименования для всех разновидностей людей. Неандертальцы стали неанами, это слово они могли произносить, хоть и с трудом. Мы уже давно были хоаанами, или просто хоанами. Ну а на острове Крит изначально жили маленькие и вечно голодные ары.

Вскоре оказалось, что на Крите есть и иные пищевые ресурсы помимо личинок неизвестно кого. На южных склонах острова во множестве произрастал дикий виноград. Правда, есть его было тем еще удовольствием, да и с калорийностью у этих ягод было весьма не очень, но на бражку они, как выяснилось, вполне годились. Так что рыбу мы арам давали не просто так, а в обмен на вдвое больший вес винограда. Выгодно было всем — ары лишились разлагающего влияния халявы и теперь не получали пропитание в виде подачек, а зарабатывали его, что, согласитесь, есть две довольно большие разницы. А мы перестали тратить спирт из канистр на работу генератора.
Катина рана заживала быстро. Уже через пять дней моя ненаглядная стала ходить не хромая, через десять начала нырять и плавать, а через полмесяца по ней уже никак нельзя было сказать, что она не так давно была ранена. Только небольшой шрамик остался, и все.

Разумеется, как только мы хоть слегка освоились на Крите, продолжились испытания наших больших катамаранов. Довольно быстро выяснилась причина течей в центральных отсеках — оказалось, что они происходят из-за стальных вкладок в каркас объемных перемычек между поплавками. Чисто деревянная конструкция «Дельфина» слегка пружинила на волнах, а стальные балки были куда жестче и расшатывали места своих креплений к поплавкам. Но так как у нас имелись и листы железа, и сварочный аппарат, доработка крепления каркаса к поплавкам не заняла много времени.
Дальнейшие испытания показали, что установка на корме бизань-мачты была далеко не бесспорным решением. При боковом ветре дополнительный треугольный парус прибавлял процентов двадцать скорости, но зато заметно усложнял управление, так как появлялся момент, разворачивающий корабль носом к ветру. Если бы ветер был строго постоянным, скомпенсировать этот момент рулями не составляло бы труда, но он гораздо чаще дул порывами, и корабль начинал рыскать даже под управлением автопилота, не говоря уж о рулевом из неандертальцев.
Вникнув в проблему, я немного раскинул мозгами и ввел в механизм управления простейшую отрицательную обратную связь из двух палок-рычагов и одной веревки. Эта самая веревка привязывалась к гику заднего паруса и двумя своими свободными концами шла к палкам, передающим усилия на рули. Рысканье радикально уменьшилось, но зато появился геморрой при смене галсов. При попутном же ветре новый парус был и вовсе бесполезным, ибо он затенял либо часть грота, либо большой стаксель, в результате чего прибавка скорости оказывалась где-то на грани ошибки измерения. Единственная ситуация, в которой этот парус оказывался однозначно востребованным, — это когда от корабля, идущего крутым бакштагом, требовалось развить максимальную скорость.

С комплектованием экипажей все тоже обстояло сравнительно неплохо, особенно после того, как один из аров, совсем молодой и хронически голодный парнишка, первым соблазнился обещанным усиленным пайком и взял в подруги пока еще бездетную неандерталку из недавно спасенных. На вид, конечно, эта пара была откровенно комической, но матросы из них получились отменные — они очень удачно дополняли друг друга. Паренек, которого звали Наир, был довольно сообразительным и имел ловкие руки, но по недостатку сил не мог толком управляться даже со стакселями, не говоря уж о гроте. А Ыта, так звали его подругу, тянуть или тащить могла как десяток аров или два с половиной хоана, но просто не врубалась, что от нее требуется, если к ней обращался не Наир. Вот его она понимала отлично и даже первой из неандертальцев научилась отчетливо произносить звук «р», в ее исполнении звучащий как «ррры!», без которого имя ее суженого получалось каким-то неправильным. В результате Наир командовал Ытой и вязал узлы, а его подруга выполняла все силовые операции.
Получалось у них настолько неплохо, что я уже через месяц счел возможным окончательно отдать Угыма с Упумом на «Косатку» Паше, у которого до этого с матросами был полный швах. Моя же команда освоила даже поддержание курса по компасу, причем, как и все остальное, они это делали вдвоем. Ыта вытаскивала из угла специально для этого случая изготовленную подставку и клала ее перед штурвалом. Наир залезал на деревяшку, без которой из-за небольшого роста он просто не увидел бы показаний компаса, и начинал рулить. Выходило у него нормально, а его подруга, сгруппировавшись в мохнатый комок и стараясь занимать как можно меньше места в тесном рулевом отсеке рубки, сидела в уголке и восторженно смотрела на своего столь умелого друга, время от времени подбадривая его восхищенным уханьем.
Наир, естественно, не собирался бросать свою избранницу и хотел плыть с нами до самой Америки, что ему и было твердо обещано.

К середине сентября мы решили, что «Кашалот» с «Косаткой», как и их команды, готовы к плаванию как минимум до Канарских островов, а то и вовсе до самой Америки, и, не дожидаясь начала осенних штормов, по наспех построенным деревянным направляющим выволокли катамараны на берег. «Дельфин» пока еще оставался на плаву — при необходимости его можно было быстро вытащить из воды и вручную, а Павел собирался устроить как минимум еще одну охотничью экспедицию на материк, дабы запасти побольше вяленого, соленого и консервированного мяса на зиму. Действительно, ему это удалось, когда в середине октября погода устроила что-то вроде бабьего лета. В этой экспедиции в качестве охотничьих собак впервые участвовали наши щеночки, то есть волки. В качестве штатного кинолога (или люполога, ведь это все-таки были не совсем собаки) присутствовала Апа. Волки показали, что от них может быть польза, но Паша остался недоволен.
— Разбаловали бабы щенков! — бурчал он. — Вот они теперь и не охотятся, а играют.
Ни в одной из экспедиций охотники не встречали никаких следов кроманьонцев. И неандертальцев на Балканах тоже не попадалось, полуостров был безлюдным.

Зима началась довольно поздно, первые заморозки наступили только в декабре, так что мы успели собрать неплохой урожай. И была она сравнительно мягкой, примерно как первая наша с Катей зима в новом мире. Но ары пребывали в панике — как выяснилось, таких холодов не помнили не только ныне живущие, но даже их деды. Теперь мне стало более или менее понятно, как они тут выживали почти без одежды и в холодных щелястых домиках, — оказывается, на Крите зимой, как правило, температура вообще не опускалась ниже ноля. А вот теперь взяла и опустилась, и аборигены начали замерзать.
Мы поселили всех жителей деревни в больничную землянку, а неандертальцы принялись спешно рыть котлован под еще одну. Вообще-то с этим могли бы справиться и сами ары, но возились бы они как минимум до февраля, и Ксения вполне обоснованно подозревала, что к тому времени многие могут помереть от простуды.
Нормальной печки-буржуйки для новой землянки у нас уже не было, но Павел сложил им из камней, скрепленных пережженным известняком пополам с глиной, неплохой камин, даже с самой настоящей трубой.
Мы отправили гонца во вторую деревню, но, видимо, отношения между аборигенами были не совсем безоблачными, так что дальние соседи отказались переселяться поближе к теплу.

А потом выпал снег, и жизнь в совместном поселении трех человеческих рас почти замерла.

Глава 29
Как аргонавты в старину… только в другую сторону

Весна началась как обычно, то есть в середине марта. За зиму умер последний старик из племени аров, и теперь в нем оставались только сравнительно молодые люди. Всего восемнадцать человек, из них семь детей, включая и того, болезненного, на выживание которого местные уже не надеялись. Кроме детей в племени было пять мужчин, подросток, успевший стать нашим матросом, молодая девушка и четыре женщины не такого уж юного возраста.
Вообще-то мы предложили переселяться в Америку всем, ибо нам было ясно, что здесь им ничего не светит, но почти все отказались. Кроме Наира согласилась только одна семья — отец и мать чуть не умершего малыша. Правда, к весне эта семья слегка расширилась — в нее вошла неандерталка, имени которой я как-то пока не запомнил. Причем женщина, несмотря на довольно строгую моногамию у аров, ничего не имела против дополнительной пассии своего мужа. Ибо так велела сама Ксения, а она после спасения жизни ребенка стала для матери непререкаемым авторитетом.
Соседи из дальней деревни не давали о себе знать, и я сходил на разведку. Селение оказалось покинутым. Причем именно покинутым после вдумчивых сборов, а не брошенным в спешке и уж тем более не вымершим. Было унесено все, что только можно унести, включая солому с крыш.
— Наверное, люди ушли в пещеры, — объяснила Катя, поговорив с арами. — Они есть в центре острова, и там можно терпимо перезимовать, но жить в этом месте плохо, ибо оттуда далеко и до рощ с червяками, и до склонов с виноградом, и до моря с рыбой и ракушками.
Никаких предложений по поводу переселения в Америку мы им делать не собирались. Зачем, если они к нам относятся с явным предубеждением? Тем более что наши корабли были далеко не резиновые.
В середине апреля начались сборы. Теперь каждая вещь аккуратно клалась на предназначенное ей место, ведь зимой было достаточно времени, чтобы обсудить схему загрузки в мельчайших подробностях. А то ведь, когда мы дали деру с Родоса, в протекающие центральные отсеки больших катамаранов были свалены ткани и веревки! Хорошо хоть, что их удалось без особых последствий высушить. А ведь там вполне могли оказаться и более нежные вещи — например, клубни с семенами.
За зиму я спаял и настроил три дополнительных комплекта радиооборудования, по приемнику и передатчику на каждый корабль. Ибо один раз рация на «Кашалоте» уже забарахлила, и, если такое случится не при испытаниях, а в реальном походе, недолго и потеряться. С запасным же комплектом вероятность подобной неприятности существенно уменьшалась.
На всякий случай я попытался обучить обращаться с рациями Наира и Ксению. Не сказать, что из них получились хоть сколько-нибудь квалифицированные радисты, но, во всяком случае, и тот, и другая теперь в общих чертах знали, как включить приемник, как — передатчик и что нужно делать для связи на фиксированной частоте.

В далекий путь мы отправились ранним утром первого мая — в праздник весны и труда. Правда, Катя сказала, что он правильно называется День международной солидарности трудящихся, и мы решили именно под этим названием внести его в наши календари. А что? Мы самые что ни на есть настоящие трудящиеся, пашем как папы Карло. Состав экспедиции такой, что международнее просто некуда. И никто ни с кем не грызется, даже волки с кошками демонстрируют нежную дружбу, так что и с солидарностью все в полном порядке.

По планам наш путь состоял из трех этапов. Первый — от Крита до Мальты. Расстояние — порядка тысячи километров, расчетное время — десять дней, пессимистический срок — две недели. Дальше, после короткого отдыха на Мальте (если, конечно, там можно будет отдыхать), плывем до Гибралтара, этот отрезок почти вдвое длиннее. Где-то неподалеку от него ищем место для как минимум недельной стоянки, дабы проверить корабли, дать отдых людям и пополнить запасы продовольствия и воды. Вообще-то у нас имелись два самодельных солнечных дистиллятора, но их воды могло хватить только на то, чтобы не очень быстро умереть от жажды. Хотя Бомбар добрался до Америки, вообще не имея запасов пресной воды, и ничего. Молодец мужик, составил ясную методику, как можно выжить в море без каких-либо запасов, но мы надеялись, что от нас таких подвигов не потребуется.
И наконец, заключительный этап маршрута этого года пролегал уже по Атлантике, имея протяженность порядка полутора тысяч километров. Завершить путешествие предполагалось в начале августа, потому как, насколько мы были в курсе, в сентябре штормы уже в несколько раз вероятнее, чем летом.

Общеизвестно, что самые красивые планы живут только до первого соприкосновения с реальностью, а потом их приходится корректировать, и наши не стали исключением. Первый этап плавания продолжался двадцать один день — никто из нас не мог припомнить столь продолжительного периода безветрия. С одной стороны, это было неплохо, ибо корабли вообще не изнашивались, а погода стояла прекрасная. Температура воды восемнадцать градусов, воздуха — от девятнадцати до двадцати четырех, солнечно. Неандертальцы вовсю демонстрировали свою феноменальную особенность — способность спать по восемнадцать-девятнадцать часов в сутки, просыпаясь только для того, чтобы немного поесть и совершить действия обратного порядка. Правда, ары так не могли, но их было мало и особых проблем они не создавали. Мы же убивали время как могли. Я, например, много читал и беседовал с Катей — когда по радио, а когда и лично, ведь при абсолютно спокойном море корабли могли легко подойти вплотную друг к другу.
При движении с такой малой скоростью надо было тщательно следить за курсом, ибо мы не знали, есть ли тут какие-либо течения и куда они нас могут принести. Поэтому я каждую ночь определял широту по Полярной звезде, а каждый день — долготу по хронометру и времени местного полдня. Но самым ценным источником информации о том, где мы находимся, оказался радиополукомпас, передатчик которого стоял на высокой горе оставшегося за кормой Крита. Именно по нему я впервые заметил, что нас помаленьку сносит на юг, в сторону Африки, а подтверждение с помощью астрономических наблюдений удалось получить только через сутки. Однако тут подул хоть и слабенький, но все же ветер, и мы смогли вернуться на правильный курс.
Из нас тяжелее всех переносила путешествие Ксения, о чем мне, посмеиваясь, рассказала Катя. Ее подруга буквально не находила себе места, снедаемая тревожными мыслями — а чем там, на идущей в кильватере «Дельфина» «Косатке», занят Паша? В компании десятка молодых и, если абстрагироваться от особенностей их телосложения и волосяного покрова, даже в какой-то мере привлекательных неандерталок, жаждущих мужского внимания.
Разумеется, в общих чертах тут никакой тайны не было, но Ксению интересовали именно подробности — кого именно, когда, каким способом, сколько раз. И то, что она никак не могла это точно узнать, очень вредно сказывалось на ее душевном состоянии.
Однако все на свете имеет конец, и одним прекрасным вечером подул свежий ветер, небо быстро заволоклось тучами и пошел дождь. Неандертальцы, недовольно ворча, покинули палубу, где они весь день грели животы на солнышке, и, как сельди в бочки, набились в жилые отсеки. Комфортность путешествия резко уменьшилась, но столь же резко увеличилась его скорость.
Дождь продолжался двое суток, а на третье утро прекратился, и прямо по курсу на горизонте появилась земля. Это могла быть либо южная оконечность Сицилии, либо цель первого этапа путешествия — Мальта.
Вскоре стало видно, что земля только прямо на запад и юго-запад, а чуть севернее одна вода, а это означало, что перед нами именно Мальта. Сверившись с Катиной картой, я отдал команду по радио «Ложимся на курс триста пять» и сам встал к штурвалу. Мы собирались высадиться на южном берегу острова.
Если бы я приближался к Мальте в двадцать первом веке, то, конечно, повернул бы не южнее, а севернее, ибо удобные бухты расположены там, плюс еще одна почти точно по нашему курсу. Но в палеолите остров, в соответствии с Катиной картой, имел совсем другие очертания и вообще был раза в три больше по площади. Южная же сторона была предпочтительнее из-за располагавшейся именно там сравнительно высокой горы. Ибо искать воду на равнинной части любого острова, а уж особенно расположенного в засушливом климате, дело вообще неблагодарное. То же, что климат здесь именно такой, стало ясно, когда до берега осталось километра три. Пожалуй, Мальта из всех виденных мной островов больше всего походила на себя же в будущем. Те же самые известковые скалы с чахлой растительностью. Ничего похожего на дремучие леса Родоса или даже отдельные рощи Крита здесь не наблюдалось.
Почти четыре часа мы медленно двигались вдоль южного берега острова, пока наконец не увидели место впадения в море небольшой речки — ну или большого ручья. Что мне понравилось — место это находилось в глубине хоть и не закрытой, но все же бухты. А сама бухта, как я предположил, была еще не сформировавшимся проливом между Мальтой и островком Гозо.
— По-моему, нет, — возразила Катя, когда я по радио озвучил ей свою версию. — Место будущего пролива дальше, а это пока только западная оконечность собственно Мальты. Но бухта удобная, так что давай, действительно, тут и встанем.

Стоянка на Мальте была недолгой. Мы наполнили все емкости пресной водой и даже немного поохотились — тут, оказывается, водились дикие козы. Впрочем, они оказались маленькими, тощими и невкусными, так что одного похода в глубь острова нам вполне хватило.
Я осмотрел подводные части всех наших катамаранов и с некоторым удивлением отметил, что нет никаких признаков их обрастания ракушками.
— Не зря мы весь низ суриком красили! — удовлетворенно констатировал Павел.
Впрочем, Катя считала, что дело тут не столько в сурике, сколько в более холодном климате здешних времен. В двадцать первом веке на Балтике, например, тоже особого обрастания нет.

Следующий этап пути прошел неожиданно быстро. Субъективно он даже показался нам короче первого, хотя был на день длиннее. Просто сейчас задул ровный северо-восточный ветер, который позволял нам днем уверенно поддерживать скорость в двенадцать, а временами и пятнадцать километров в час. По ночам мы спускали все паруса, кроме грота, а его рифили. Скорость падала раза в два, но так было спокойнее — даже если внезапно налетит шквал, никаких особых бед он не натворит.
И вот наконец утром тринадцатого июня справа показалась земля, а к часу дня ее стало видно и слева. Гибралтарский пролив! Причем здесь он существенно уже, чем ему предстояло стать в будущем, сейчас от европейского до африканского берега не больше десяти километров.
Что интересно, спидометры всех наших катамаранов показывали двенадцать-тринадцать километров в час, а измерения относительно береговых ориентиров давали не больше восьми.
— Течение, — резюмировала Катя. — Причем не очень сильное, заметно слабее, чем в двадцать первом веке, несмотря на более узкий пролив. Наверно, это потому, что площадь Средиземного моря сейчас заметно меньше, а его температура ниже, вот вода и меньше испаряется. Где будем искать место для стоянки — на европейском берегу?
— Наверное, — кивнул я. — В Африке народ, поди, не самый гостеприимный, зато его много.

Подходящее место долго не находилось, и только уже во второй половине дня, когда береговая линия заметно отклонилась вправо, что означало — узость пролива уже пройдена, — обнаружилось искомое. Небольшая россыпь мелких безжизненных островков километрах в полутора от берега, а напротив нее на материке — устье небольшой речки.
Мы высадились на острове, находящемся примерно в центре этого мини-архипелага. На картах двадцать первого века тут вообще ничего не было, а на Катиной располагался один большой остров. Но в главном она не ошиблась — здесь действительно была земля, хоть и не совсем такого вида, как ее нарисовала Катя.
Наша стоянка была совсем недолгой, ибо берег напротив архипелага оказался населенным. Правда, аборигены не проявили никакой враждебности, а, увидев наших радостно оскалившихся и рвущихся поиграть с новыми людьми волков, вообще сбежали, но мы все равно решили не устраивать тут контакт с братьями по разуму. Нам было нужно всего лишь наполнить канистры водой. Рыба неплохо ловилась и у архипелага, да и той провизии, что имелась на бортах, должно было с запасом хватить до Канарских островов.
Мы проверили и подтянули такелаж, подштопали паруса, которые кое-где в районе люверсов уже начинали протираться, и заменили фалы. На это ушло неполных три дня, и в три часа пополудни шестнадцатого июня стартовал последний этап путешествия на Канары.
Начиналось все очень хорошо. Попутный ветер балла на четыре, длинные пологие волны высотой чуть больше метра, по которым наши катамараны скользили, не зарываясь и не рыская по курсу, — все это позволяло в сутки проходить по двести пятьдесят — триста километров. Причем на автопилотах, дабы самому не напрягаться — ведь постоянный ветер исправно крутил вертушки на бизань-мачтах, то есть шла непрерывная подзарядка аккумуляторов. На «Дельфине», вообще лишенном бизани, ветряк стоял над навесом от солнца на корме.
Если бы такая благодать продолжилась хотя бы неделю, то за эту самую неделю наше путешествие с блеском завершилось бы. Но ее хватило только на четыре дня, а потом ветер начал усиливаться и менять направление по часовой стрелке.
Я распорядился всем оставить из парусов только штормовые стаксели и идти строго по ветру, не заботясь о навигации. Ибо идти бакштагом при таком ветре и заметно увеличившемся волнении было весьма чревато.
Поначалу мы еще видели друг друга, но на второй день шторма нас разбросало так, что связь поддерживалась только по радио. Причем с «Дельфином» она была отличной, а вот Павел то появлялся в эфире, то пропадал. У него, похоже, возникли какие-то проблемы с передатчиком.
Волны и ветер разгулялись так, что я уже подумывал отдать команду убрать все паруса и сбросить штормовые якоря, но на третью ночь шторма ветер вдруг почти стих — только изредка налетали порывы, но и то со скоростью меньше десяти метров в секунду. Волны немного уменьшились в размерах и, главное, стали более пологими, без пенистых гребней. Если бы мы шли вместе, можно было ложиться на прежний курс, к Канарам, но перед этим следовало если не построиться в колонну, то хотя бы увидеть друг друга.
Связь с Катей была нормальной, и, как рассвело, я увидел «Дельфин» километрах в трех на запад. Павел к утру заменил передатчик, так что стало неплохо слышно и его. Но если и «Кашалот», и «Дельфин» благополучно пережили шторм, то с «Косаткой» дело обстояло иначе.
— Бушприт полностью накрылся, — доложил Павел, — ни одного стакселя поднять не могу. Штормовой вообще унесло вместе с фалом.
— Рама держится?
— Пока вроде да, но в левом корпусе уже небольшая течь.
— Что с такелажем?
— Стаксель-лееру кирдык, передние ванты еще живы, но их крепления болтаются. Если идти строго по ветру на трети грота, как я сейчас, то это не критично, но никакие другие галсы мне недоступны.
— Ясно, на четверть часа переключай передатчик в режим маяка, попробуем определить, где ты находишься.
Как уже говорилось, «Дельфин» я видел, Катя меня тоже, и мы, взяв дальномеры, измерили расстояние друг до друга. От меня до Кати оказалось три тысячи тридцать метров, а от нее до меня — три тысячи семьдесят. Затем мы замерили направленными антеннами углы на Пашин передатчик, после чего я открыл ноутбук. Пока он грузился, я в уме прикинул расстояние до «Косатки». Получилось не больше пятидесяти, но и не меньше двадцати пяти километров.
В ноутбуке заранее была установлена программа, которая по расстоянию между двумя кораблями и углам от каждого из них к третьему могла вычислять расстояние и направление до него.
— Двадцать семь километров плюс-минус пять, курс триста пятнадцать, идем на помощь, — передал я, становясь к штурвалу.
Как только истекли оговоренные пятнадцать минут, Паша снова перешел в голосовой режим и заорал:
— Земля!
— А поточнее можно? — кротко поинтересовалась Катя.
— Мой курс ровно триста, скорость девять, прямо по носу земля, до нее километров пятнадцать — восемнадцать. Вроде невысокая, видна одна гора. Или просто холм, пока не могу сказать.
— Возьми еще один риф и продолжай идти к ней, — распорядился я, — мы тебя должны догнать на подходе. Если не успеем, километрах в трех от земли убирай паруса и сбрасывай плавучий якорь.
Чтобы увеличить скорость, мы на треть подняли гроты и завели моторы. Скорость увеличилась до двадцати трех километров в час. Часа через полтора идущая впереди Катя увидела «Косатку», а еще через час мы ее догнали. До неведомого берега оставалось километра четыре. Мне показалось, что это остров, его видимый размер составлял километров шесть, не больше.
— Паш, заводи мотор, — скомандовал я. — Повернуть на курс триста тридцать сможешь?
— На моторе смогу.
— Тогда поворачивай, будем обходить эту землю с севера, прямо по курсу высаживаться негде.

Когда мы миновали северную оконечность только что открытой земли, стало видно, что это действительно остров, причем небольшой, километров двенадцать в длину и семь в ширину. Посередине острова, немного ближе к северному краю, торчала гора высотой примерно метров триста — триста пятьдесят. Восточный берег острова был довольно низким, и вскоре мы причалили к нему в устье еле заметного ручейка. С этой стороны острова почти не дуло, и волны были гораздо ниже.
Измученные трехдневной качкой пассажиры гурьбой повалили на берег, благо ног они замочить не боялись, а до суши было метров двадцать. Я же, убедившись, что «Кашалот» прочно стоит на двух якорях, достал из кормового ящика и подключил к компрессору маленькую надувную лодку «сихоук», дабы сойти на берег не по грудь мокрому, а солидно, как и полагается командующему эскадрой.
Первым делом я обнял и расцеловал Катю, затем подбежавших детей, а потом спросил у любимой:
— Как ты думаешь, что это за остров? До Мадейры, по моим расчетам, еще километров двести, а больше тут вроде ничего не должно быть. Может, его в будущем просто нет?
— Да как же ты мог во время шторма хоть сколько-нибудь точно определить истинную скорость? Получается, что нас снесло на запад заметно дальше, только и всего. Думаю, что это Порту-Санту, а до Мадейры километров сорок на юго-запад. Ой, Вадик, извини. Макс, что ты потащил в рот? Выплюни немедленно! Сейчас сядем кушать.

Глава 30
Последний рывок

Как только позволила погода, я произвел измерения наших координат и убедился, что мы, скорее всего, действительно на острове Порту-Санту. А потом убедился еще раз, отплыв на «Дельфине» километров на пятнадцать от берега и увидев на горизонте вершины двух гор именно там, где должен был находиться остров Мадейра.
— Пожалуй, нам лучше перебраться туда, пока погода позволяет, — предложила Катя. — Этот островок мне как-то не очень — каменистый, лесов почти нет, и ни одной хоть сколько-нибудь защищенной бухты. Мадейра куда больше, наверняка на ней можно будет найти подходящее место.
— Так мне уже недолго осталось ремонтироваться, а потом быстренько доберемся до Канар, — не понял Павел.
— А зачем? До Америки что от них, что от Мадейры почти одинаково. Колумб отправился в путь с Канарских островов потому, что Мадейра тогда была португальской территорией, а его экспедицию отправила Испания. Но нам-то какая разница? На Мадейре зимовать ничуть не хуже, чем на Канарах. Вот и надо снарядить «Дельфин», чтобы он в темпе нашел удобное место для зимней стоянки. Вадик, ты завтра выйти в море сможешь?
— Запросто.

Через два дня мы перебрались на Мадейру, в место, где в будущем располагался городок Фуншал. Причем тогда здесь не было никакой бухты, просто немного вогнутый участок берега, а сейчас имелась лагуна с узким входом, отделенная от моря низкой песчаной косой. Если учесть, что в эту лагуну впадала небольшая речка и два ручья, то лучшего места можно было и не искать.
На берегу в числе прочих деревьев росли пальмы, а это однозначно говорило о том, что зима тут если и бывает, то не очень холодная. Не холоднее, чем в Москве осень.
— Может, картошку посадить? — предложил Павел. — Авось к весне поспеет. И не помешает в глубь острова сходить — вдруг тут водятся козы покрупнее и повкуснее, чем на Мальте?
К сожалению, никаких коз тут не обнаружилось, ни крупных, ни мелких. Единственными млекопитающими были небольшие летучие мыши, гнездившиеся в пещерах на западе острова. Но зато птиц водилось множество, и среди них попадались весьма достойные с гастрономической точки зрения. Если же учесть, что для ловли рыбы и сбора мидий не надо было даже выплывать из лагуны, то становилось ясно, что ничего хоть отдаленно похожего на голод нам не угрожает.

Так как ни в какие дальние путешествия мы до следующей весны не собирались, все корабли были вытащены на берег, а вместо них был быстро надут и собран «Катран». Дальнемагистральные же катамараны подверглись тщательному осмотру. Выяснилось, что даже для «Дельфина», к которому вообще не было никаких претензий, плавание от Крита до Мадейры не прошло бесследно. А «Кашалот» с «Косаткой» нуждались в основательных доделках. Требовалось усилить бушприты, заменить почти весь бегучий такелаж, изменить форму паруса на бизани и доработать узлы крепления корпусов к стальной раме переборки. Этим мы занимались до ноября, который здесь не так уж сильно отличался от июля. Просто средняя температура упала градуса на три и раза в два чаще шли дожди, только и всего. Павел уже жалел, что посадил только кабачки и картошку. По его словам, в такую зиму даже кукуруза и та бы созрела.
Семья аров, оставив ребенка на попечение Ксении, взяла свою неандерталку, которая тащила им припасы и палатку, и отправилась на поиски каких-нибудь более или менее сладких ягод. Именно им это было поручено потому, что неандертальцы — наверное, из-за своей врожденной дальнозоркости — ягодами почти не промышляли. Похоже, боялись сослепу съесть каких-нибудь не таких. А нам нужен был спирт как топливо для генераторов на суше и примусов в море. Какие примусы? Ну как же, у нас на каждом корабле для приготовления горячей пищи имелся большой примус «Очаг» и маленький туристический «Дастан», бывший «Шмель». Ведь с дровами что в море, что в океане довольно напряженно, а бензин лучше оставить для подвесных моторов.
Жилищный вопрос мы быстро решили так же, как на Крите, то есть нарыли землянок. Причем здесь это было даже проще, ибо не требовалась такая уж тщательная теплоизоляция, климат позволял.
Кстати, наши неандертальцы ждали зимы и были очень удивлены, что она все не приходит и не приходит. А это говорило о том, что считать они умеют уж всяко больше, чем до десяти или даже до двадцати. Ары же не очень удивлялись — у них такие зимы иногда случались и на Крите, правда, к их глубокому сожалению, не столь теплые и далеко не каждый год.
— Хорошо, что здесь не оказалось никаких коз и вообще никаких объектов для охоты, кроме птиц, — как-то раз заметила Катя.
— Почему? — удивился я. — Вот сейчас, например, я бы вместо этого гигантского рака с удовольствием отведал бы жаркое из молодого кабанчика.
— Успеешь еще отведать в Америке, — рассмеялась любимая, — а тут дело вот в чем. Неандертальцы наконец-то поверили, что зимы здесь вообще не будет. И, если бы тут водилась хоть какая-нибудь дичь, их было бы нелегко уговорить покинуть остров. А вот ары — так те вообще не понимают, зачем из такого рая надо еще куда-то плыть, но раз Ксения сказала надо — значит, надо.
Кстати, на Мадейре выяснилось, что шесть неандерталок беременны, причем две от Паши и две — от аров. То есть даже Наир, которому, как я предполагал, было лет семнадцать, в недалеком будущем должен был стать отцом. Хорошо хоть срок его подруги позволял выполнять обязанности матроса как минимум до середины июня, а то найти адекватную замену было бы проблематично.
Более того, Катя как-то проговорилась, что Ксения тоже поддалась общему поветрию.
— Так что, Пашу скоро можно будет поздравить? — на всякий случай решил уточнить я. И, как тут же выяснилось, правильно решил, потому как любимая меня ошарашила:
— Да нет, скорее не Пашу, а Опыха.
Я только покачал головой — слов почему-то не находилось.

В первые дни апреля мы начали собираться в дальнюю дорогу. План последнего этапа был прост — курсом на юго-запад спускаемся до пятнадцатого градуса северной широты, а потом поворачиваем строго на запад и плывем этим курсом, пока не упремся в какую-нибудь землю.
Как и в прошлом году, отплытие состоялось первого мая, но настроение было совсем другим. Тогда никто не видел в обозримом будущем финала нашего пути — ведь сколько бы мы ни проплыли, все равно впереди оставалось гораздо больше. А сейчас нам требовалось сделать только последний бросок, и дальше можно будет просто жить, не считая пройденные за день километры. Так что все с трудом дождались заранее назначенной даты отплытия.
Уже через пять дней, когда мы спустились на требуемую широту и взяли курс строго на запад, я вспомнил, как в раннем детстве учился ездить на велосипеде. Его мне купили в октябре, и я до первого снега упорно пытался понять, что же нужно делать, чтобы не падать, но толком мне это так и не удалось. Правда, предельное расстояние между двумя падениями увеличилось с трех метров примерно до тридцати, но ведь другие-то вообще могли ездить сколько угодно без особого напряжения!
Весной я был готов вновь мужественно преодолевать трудности, но, к огромному моему изумлению, ничего подобного не потребовалось. Я просто сел и поехал. И, объехав вокруг дома раз пять, долго не мог понять, что же тут в прошлом году могло не получаться. Ведь ездить на велосипеде — это, оказывается, так просто!
Нечто подобное произошло и сейчас. В прошлом остались первые неуверенные проплывы по бухте на Запятой, регулярные рейсы с нее на Родос и обратно, экспедиции на Крит и прошлогодний дальний путь. Набранный за это время опыт наконец-то привел к переходу количества в качество. Я начал чувствовать и корабль, и океан. Теперь мне не надо было при каждом изменении направления или силы ветра долго соображать, какие фалы и насколько надо подтянуть, а какие отпустить, — я знал это сразу. Причем, кажется, нечто подобное произошло и у Павла, и у Кати.
Почти весь путь мы прошли под всеми парусами, и даже ночью всего лишь брали один риф на гроте, не спуская большого стакселя. Когда на семнадцатый день пути начался шторм, все уже знали, что делать, и нас даже не разбросало по морю, как в первый раз, хотя этот шторм был, пожалуй, посильнее и продолжался на день дольше. Единственное последствие — нас, кажется, снесло немного к югу, а провести измерения мешали облака. Впрочем, я не волновался, ибо промахнуться мимо двух Америк было физически невозможно при любом сносе.
И у Бомбара, и у Папазовых путь до Америки продолжался два месяца — больно уж на медленных посудинах они плыли. Колумб в первой экспедиции проделал этот путь за месяц с неделей. Нам же хватило двадцати четырех дней.
Когда утром двадцать пятого мая я увидел ясное небо, то подумал, что сегодня, пожалуй, удастся определить наши координаты. И думал так секунд пять, пока не глянул вперед. Там, чуть левее нашего курса, особым образом собрались в пирамиду кучевые облака. Я уже знал, что такое бывает над землей, причем не такой уж маленькой.
В два часа дня та земля показалась на горизонте. Это мог быть либо Барбадос, либо Тобаго. Причем второе вероятнее, ибо земля показалась немного слева, а для того, чтобы слева оказался Барбадос, нас должно было сносить не на юг, а на север. Впрочем, какая разница? Оба они вполне пригодны для жизни, и ни один не является конечной точкой пути. Высадимся, осмотримся и не спеша примем решение, сколь долго нам тут оставаться и куда потом двигаться дальше. Все равно по сравнению с уже пройденным нами путем это будет ерунда, совсем рядом.
Я прошел на корму, глянул назад, где метрах в трехстах за моим «Кашалотом» на всех парусах шел «Дельфин». У самого бушприта стояла Катя и махала мне рукой. Я помахал в ответ. Первый этап нашего с ней пути, начатого несколько лет назад переходом из ее квартиры на Запятую, подошел к концу, и прямо сейчас начинался второй. Каким он будет? Наверное, уж всяко не хуже первого.

Отступление шестое
Через три десятка лет после описываемых событий

На вершине невысокого холма у моря кипела работа. Около десятка человек рыли канаву в виде прямоугольника шесть на девять метров, а командовал ими высокий худой мужчина средних лет с грубым, загорелым и обветренным лицом. Когда все рабочие более или менее поняли, что требуется от каждого, и работа пошла сама собой, мужчина отошел в сторону и присел на лежащее бревно.
Скоро к нему подошла низенькая полная женщина примерно его возраста или чуть постарше, села рядом и, помолчав, сказала:
— Ну вот, наконец-то нормальный дом для них начали строить. А то ведь черт-те что получается — величайшая мать, великий отец, а живут все время в таких халупах, прости господи, что мне за наш особняк просто неудобно. Ладно, пока еще дети маленькие были, жили в сравнительно приличном доме, хотя у Наира с Ытой и то больше. Но ведь как дети выросли, они же все им отдали, а себе построили вообще какую-то сараюшку! Слава богу, что хоть сейчас до них дошло, что так нельзя, надо все же соответствовать. Ты уж, Паш, постарайся, чтобы тут получился хоть и небольшой, но все же дворец.
— Дворец не получится, — усмехнулся мужчина, — потому как Вадим лично принес мне проект, составленный им с Катериной, и просил от него не отступать. Так что это будет небольшой каменный дом с мансардой, а в моей власти только проследить, чтобы он был построен как можно качественнее. К тому же мне кажется, что этот дом будет выполнять чисто представительские функции, а жить они останутся в старом. Я, честно говоря, до перехода в прошлое не верил, что в пословице «С милым рай и в шалаше» есть хоть крупица правды. Оказалось, есть, и немалая. Им действительно ничего не нужно! Стены есть, крыша не протекает, пол не проваливается? Вот и отлично, этого вполне хватает. А что домик маленький, так это даже лучше, его подметать легче. Если же захочется побегать, на улице места более чем до фига. Каждому из них достаточно, что второй рядом, и все. Как это у них получается и почему у нас ничего даже отдаленно похожего нет и никогда не было, я не знаю.
— Да откуда ж тебе это знать, козел ты бодливый?! — аж привстала от возмущения женщина. — Кто на прошлой неделе Апину внучку три ночи подряд драл, да так, что надо мной потолок трясся и во всем доме стекла от ее сладострастных воплей дрожали! А теперь, конечно, рассуждаешь, почему же это вдруг у тебя высокой и чистой любви как-то не получилось.
— Можно подумать, что это я ее вот так прямо долго домогался и наконец-то домогнулся, — зевнул мужчина, — сама же ты, Ксюха, ко мне ее привела и попросила постараться. Вот я и старался для улучшения, так сказать, породы! А ты ради чего позавчера того полукровку в постель затащила — тебе что, троих детей мало, на старости лет еще захотелось? Нет, просто похоть свою тешила, и все. Поэтому и говорю, что мы совсем другие люди. У них так, а у нас этак. Я в общем-то не жалею, но, знаешь, даже сам удивляюсь — иногда на Катерину с Вадимом гляну, и до того мне завидно становится, что хоть плачь.
— Я ей тоже в школе завидовала, — задумчиво сказала Ксения, — а потом перестала. Потому что я жила в свое удовольствие, а она все себе варианты искала. А уж когда она того геолога окрутила, я даже злорадствовала немного. Ну надо же, так стараться и в конце концов выйти замуж за такого хмыря! На нее ведь одно время даже сын Хрущева засматривался — но нет, не снизошла. Вот только я со временем к ним с геологом присмотрелась — батюшки! Да они же счастливы, причем оба. И мало того, что она свое первое счастье нашла, так это стало прелюдией к ее связи с Максимом, дедом Вадика. И опять они друг друга любили, не притворялись. Ну а уж с третьей попытки Катька попала в яблочко — наконец-то нашла не только счастье себе, но и вторую молодость, причем и нам тоже. Мне иногда совсем дикие мысли в голову приходят — а вдруг она еще со школьной скамьи все наперед знала? Когда и как ей поступать, дабы все именно так и сбылось. И ведь сейчас она выглядит совсем молодо, а Вадик уже потихоньку седеть начал. Интересно, кого она после него найдет?
— Как ты, Ксюха, всю жизнь была дурой, так ею и осталась. Сначала — молодой дурой, потом старой, потом опять молодой, сейчас вон снова в возрасте, а поумнеть все никак не можешь. Ничего Катерина наперед не знала, она просто умеет видеть шансы и не упускать их, вот и все. И не будет она никого искать после Вадима, что ты ерунду городишь! А будут они жить долго и счастливо, нас с тобой уж точно переживут. И умрут в один день.

Эпилог

Так, где тут еще осталось расписаться? Ага, после даты свободное место, а за ним в скобках — Вадим Боысович Наиров.
Вадим расписался и передал документ шерифу. Тот аккуратно уложил бумагу в папку, после чего вручил Вадиму два ключа:
— Все, формальности закончены, вступай во владение, только не забудь на своего внука завещание написать.
— Так у меня же не только внуков, даже детей нет. И жены тоже. Невеста — и та еще не нашлась! Какие тут внуки?
— Когда они появятся, так завертишься, что тебе уж точно ни до каких завещаний будет, так что лучше заранее. А вообще, конечно, тебе виднее. Ну, бывай, мне сегодня еще много куда успеть надо.
Этот дом великий отец — прапрадед Вадима — завещал своему первому внуку, а тот — своему, который сейчас и вступал в права владения. Но если дед видел свою задачу в сохранении не только дома, но и его обстановки в том же состоянии, в каком оно было при великом отце и величайшей матери, то у Вадима на этот счет имелись вполне определенные сомнения. Если бы прапрадед хотел, чтобы его потомки через одно поколение становились хранителями памяти о нем, то он так и написал бы. И уж тем более такой вопрос не могла обойти молчанием величайшая мать. Значит, скорее всего прапрадед подразумевал нечто другое. Вот только что именно?
Этот дом был построен давно — строительство закончилось в тридцать восьмом году новой эры. Тогда люди еще делились на три расы — неанов, хоанов и аров, хотя уже было довольно много полукровок. Сейчас же чистых экземпляров какой-то одной расы вообще нет — у каждого в предках были представители как минимум двух, а у большинства — и всех трех рас. Как у Вадима, в жилах которого текла кровь хоанов, неанов и аров. Бабушка считала, что от предков ему досталось все лучшее. Он высокий, в своих прапрадеда и прадеда хоанов. Ловкий, как прабабушка-арка. И сильный, как дед со стороны матери, один из последних чистокровных неанов.
Так и не придя ни к каким определенным выводам, Вадим решил как следует изучить дом, благо он состоял всего лишь из двух комнат и мансарды. И почти сразу обратил внимание, что один из подоконников на первом этаже хоть и немного, но отличается от прочих. Те явно были сделаны пакетом, а этот хоть и по тем же размерам, но отдельно. Присмотревшись, Вадим обнаружил еще одно отличие. Все прочие подоконники были намертво заделаны в стены, а под этим прощупывались головки четырех шурупов. Осторожно, дабы ничего не попортить, Вадим зачистил их от краски и отвернул. После чего, как и ожидалось, подоконник удалось довольно легко снять.
Под ним обнаружилась ниша, в которой лежало что-то, завернутое в промасленную бумагу, и средних размеров шкатулка из красного дерева. Сначала Вадим развернул бумагу. Вот те раз! Это же не просто револьвер, каких уже довольно много наделали мастерские на Барбадосе, а легендарный наган, про который читали или слышали все, хоть сколько-нибудь интересующиеся историей, но которого никто не видел. Именно с ним прапрадед явился в новый мир из старого. Так вот, значит, где он лежал все эти годы!
Полюбовавшись на уникальное оружие, Вадим отложил его в сторону и открыл шкатулку. Там обнаружилась стопка пожелтевших листов в клетку, исписанных каллиграфическим почерком прапрадеда. А под ними лежало ничем не примечательное серенькое кольцо без всяких украшений.